Моя! И это не обсуждается (СИ) - Мила Гейбатова
устраивать ужин и вообще мешать вам.
– Нет–нет, появиться перед Айлин и представиться моей сестрой было нужно, она ведь
всерьез думала про меня всякие гадости, – возражает Адам.
– И ужин прекрасен, – подхватываю я. – Лично я вообще не умею готовить, даже кофе
варю не в турке, а завариваю в кружке кипятком, иначе плита может серьезно
пострадать.
– Да–да, ребята, я поняла, вы от меня в восторге, благодарны мне и так далее, но, –
Анна отодвигает стул, – я все же пойду. Ваша неловкость сильно давит, вам точно
нужно многое решить между собой.
– Куда ты пойдешь? Ночь на дворе, – хмурится Адам.
– На вечеринку к Дмитрию, конечно. Кристин уже подъезжает, – Тут с улицы слышатся
гудки автомобиля. – Вот и она! Переночую у нее, все как обычно. Не волнуйся, братик,
все с нами будет хорошо, мы там всегда самые строго ведущие себя дамы, да и Дмитрий
в курсе, что с ним будет, если что.
Анна подходит к Милославскому, целует того в щеку, а потом идет ко мне и обнимает.
Испуганно вздрагиваю, но не отстраняюсь.
– Всегда хотела иметь сестру, – выпрямляется девушка. – Ты же не против? Адам
говорит, что я слишком тактильная, так нельзя, но я обнимаю только дорогих мне
людей, а таких немного.
– Не против, – помимо воли улыбаюсь, – наоборот, я тоже всегда хотела иметь сестру.
Такая Анна располагает, вспоминаю, какой она была в больнице, там мне казалось, что я
не слишком нравлюсь. А сейчас как будто все хорошо.
«Оборотни и их близкие часто держат маску перед окружающими, это нормально», –
всплывают у меня в голове слова Элеоноры.
Она могла бы написать целую книгу по оборотням, но, боюсь, сами оборотни такого не
одобрят.
– Вот и славно, – кивает Анна и выходит из дома.
Некоторое время мы с Милославским сидим молча, я пытаюсь доесть салат, очень я люблю
маленькие помидорки, черри, кажется, называется сорт, и усиленно убеждаю сама себя,
что помидорки меня сейчас волнуют куда больше, чем Адам. А Адам… Не знаю, если
честно, я ведь смотрю только в свою тарелку.
– Может, тебе тоже хочется на вечеринку? – подает он наконец голос.
Вопрос с подвохом, нутром чувствую. А вот эмоции Милославского сейчас почти не
ощущаются, он, должно быть, закрылся. Интересно, я тоже так смогу?
– Я уже отвечала в машине, я не хочу туда, не сегодня точно, – качаю головой и
поднимаю свой взгляд на Адама.
– Что ж, тогда мы должны завести беседу на отвлеченную тему, да?
Он полуспрашивает меня, что–то отчаянно ища на дне моих глазах. А мне становится
забавно.
Большой сильный Альфа, который мог бы перекинуть меня через плечо, молча кинуть на
кровать и грубо присвоить, боится ошибиться в следующем шаге. Это так мило.
– Мы могли бы, да, – киваю, – но, если хочешь, можем закончить ужин, я наелась.
– Отлично, я тоже, – с видимым облегчением Адам откидывает от себя салфетку и
поднимается на ноги. – Я помогу тебе встать.
И он помогает. О, как он помогает!
Никогда раньше я не чувствовала какого–либо подтекста от мужчины, который просто
отодвигает даме стул, просто подает ей руку, просто проявляет вежливость. Должно
быть, все дело в том, что на тех званых обедах, куда меня изредка приглашали
опекуны, пока я не поменяла место жительства, действительно все было просто,
действительно действия были обусловлены лишь вежливостью. Простой и ничего не
значащей.
Но между нами с Адамом все совсем не так. Между нами что–то значит абсолютно все,
малейший поворот головы, обмен взглядами, прикосновение, и элементарное нахождение
рядом. И потому…
37
37
– Айлин, – хрипло произносит Милославский.
– Да, Адам, – вскидываю на него взгляд и призывно приоткрываю губы.
Он тянется к ним, а я к нему. Мы как планета и ее спутник, притяжение между нами
безусловно. Но в отличие от небесных тел мы в состоянии сблизиться абсолютно, и
взрыва от этого не будет. Вернее, будет, но совсем не в том смысле.
Сокращение расстояния между нами рождает положительную энергию, энергию созидания, а
не разрушения. Никаких черных дыр, лишь эмоции любви.
– Ты невероятная, – произносит Адам, на секунду отстраняясь от моих губ.
– Ты тоже, поверь, ты тоже, – отвечаю ему и продолжаю поцелуй.
Как долго я к этому шла, как долго грезила? Наверное, все два года, с тех пор, когда
у меня проявился ген.
Да, я сопротивлялась, отрицала, ненавидела свою особенность, даже во многом
завидовала обычным девушкам. Но в то же самое время внутри меня жила вера в сказку.
Что действительно есть на свете мой истинный, что он окажется совсем как
Милославский. И добрым, и заботливым, и нежным. Что он не посадит меня на условную
цепь и не запрет дома под семью замками.
Мы с Адамом так и не поговорили, о том, что будет дальше. Мое разумное занудное
начало не проговорило все, что нам нужно. Не донесло позицию до Милославского. Но
мне и не надо.
Мое сердечко куда более лучший эксперт нежели разум. И я чувствую, я знаю, я уверена
в том, что Адам не такой, как все. Он просто не может оказаться таким, как все, ведь
он мой. А я его.
Вдруг чувствую, как меня нежно берут на руки и несут к широкому дивану, словно
наивысшую драгоценность. Я снова ощущаю все эмоции Милославского, он снова открылся
мне. И это ли не способ установить между нами доверие?
Льну к Адаму, одобряя его действия, как бы говоря, что я тебя принимаю, я чувствую то
же от тебя.
– Наверху моя спальня, но, боюсь, я не способен сейчас подняться по лестнице, ноги
дрожат, как и остальное тело, – произносит вдруг Милославский.
– Здесь чудесно, – заверяю его и позволяю своим ладоням блуждать по мужскому телу.
Оно горячее, гладкое и, действительно, в нем ощущается дрожь. Совсем немного, но она
есть. Адам сдерживается со мной?
– Я не хрустальная, – произношу, опуская свои руки ниже, – совсем нет. Я создана для
тебя, забыл? А ты для меня. Значит, наши тела идеально подходят друг другу и
физически не смогу причинить вред.
То, что я говорю, оно из сказки. Моей, той самой, в которую я
