Сара Бреннан - Договор с демоном

И замолк. Некоторое время в машине слышалось только хриплое, натужное дыхание Ника. Мэй сидела спереди, разглядывая в зеркало его белое, искаженное болью лицо и сломанный меч, лежащий у лобового стекла.

Граница круга Селесты оборвалась еще в Лондоне, и Ник тут же задышал иначе — легче и свободнее. Мэй не поверила глазам: его щеки словно наливались краской, рана сама собой затянулась, кожа под окровавленной рваной рубашкой срослась.

— В-выглядишь лучше, — с запинкой сказала Мэй.

— Да, мне уже вполне хорошо, — ответил Ник довольным тоном. — Люблю побеждать. Той колдунье я сразу сказал, что выиграю.

«Ну, не то, чтобы так», — подумала Мэй, глядя за окно, пока серая полоса М4 набегала на них и проглатывала, увлекала назад к Эксетеру, где ждали Джеральд и его колдуны. Поездка в Лондон ничуть не помогла с ними разобраться.

А Хелен Ник сказал вот что: «Я буду убивать, когда ты обратишься в прах».

Алан крепко сжимал руль — костяшки пальцев побелели. В зеркале заднего вида Ник сложил руки поверх изодранной, в пятнах крови, рубашки. Мэй взяла обломки меча и составила вместе — как будто это могло помочь. Она без подсказки знала: теперь их соединит только магия.

Глава восьмая

В ОБОИХ МИРАХ

Назавтра была суббота. Мэй приехала к Нику дать первый урок человеческого поведения.

Правда, у порога она сообразила, что ей совершенно не о чем говорить.

Дом, где остановились братья Райвзы, с виду был еще хуже предыдущего: бурый блок в сплошной веренице домов, похожих на гигантские куличики из грязи. Он стоял с краю, и кто-то намалевал на нем из баллончика зеленой и розовой краской.

Внутри было лучше. Прихожую устилал серый, загнувшийся по краям ковер, зато рядом находилась просторная кухня, а второй этаж заняли гостиная и спальня — видимо, Ник и Алан теперь ночевали вместе.

Мэй было бы неуютно сидеть у них в комнате без ведома второго хозяина, так что она обрадовалась, когда Ник повел ее на чердак.

Там лежало множество книг и оружия в ящиках, пол был наполовину разобран — сквозь рейки торчал утеплитель, — а в остальных местах состоял из стершихся досок. Из оконца под крышей тягуче-медовым потоком лился солнечный свет.

Мэй села на пол спиной к стене и сказала:

— Я стараюсь составить учебный план по человечности, но материала нет — ничего не приходит в голову. Меня-то никто не учил быть человеком, я всего набиралась самостоятельно. Даже не знаю, с чего начать.

Ник маячил на фоне окна темным молчаливым силуэтом. Мэй не ждала от него предложений, но он сказал:

— Начать можно с этого, — и швырнул ей какую-то старую тетрадку.

Мэй секунду-другую смотрела на нее, решив поначалу, что хозяин — кто-то из братьев, но перевернув, не нашла имен. Внутри были записи, сделанные как будто взрослым почерком.

— Это дневник моего отца.

Мэй чуть не выронила тетрадь.

— Черного…

— Нет! В смысле, отца Алана, Дэниела, — поправился Ник. — Алан отдал ее мне, когда я все узнал. Сказал, что мне будет полезно ее прочитать. Да я и сам пытался, но не могу… слишком тяжело.

Дэниел Райвз… Оливия что-то рассказывала о нем. Говорила, что он старался, как никто другой. Этот человек спас ее с Ником, когда она прибежала к нему, и умер, защищая их всех от колдунов. По словам Алана, он завещал им помогать людям в беде. Святой Дэниел — покровитель женщин и слегка демонических детей.

— Ну… — сказала она и посмотрела на тетрадь — серая обложка шуршала под пальцами, словно старый, покоробленный картон. — Конечно, не вопрос.

Она раскрыла тетрадь и прочла первую страницу.

«Я пишу это для своего сына на случай, если меня не станет. Приходится учесть и такую возможность — я выбрал опасную жизнь. Четыре года назад мне казалось, я вынес столько, сколько способен вынести человек; думал, больших страданий не переживу.

Каким дураком был я тогда! С тех пор я видел магию, пылающую в воздухе, прорубался сквозь вражьи ряды с зачарованным мечом в руках, смотрел в глаза демонам. Нет гарантий, что я доживу и смогу объяснить Алану, почему его предал. Как об этом рассказать — не знаю, но попытаюсь, чтобы он, если случится плохое, знал: все мои мысли были о нем. Я люблю его и глубоко сожалею о том, что совершил.

Я допустил, чтобы мой сын рос среди кошмара.

Вышло так, что его мать умерла, а я, наверное, свихнулся на этой почве. Смерть Мари не была ни скорой, ни легкой. Алану не исполнилось года, когда мы начали регулярно ходить в больницу. Он учился говорить, а Мари уже лысела после терапии.

Я все твердил себе, что она поправится, а потом ее не стало, и я почувствовал себя виноватым. У меня ведь это был не первый брак. Мы с Оливией поженились совсем молодыми. Она была красива, свободна, как дикарка, и почти всегда неласкова. Мы не были счастливы, но меня к ней тянуло, как в наваждении. Казалось, она владеет какими-то чарами.

Конечно, так оно и было, просто тогда я этого не знал. После ее ухода мне было очень тоскливо. Даже когда я женился на Мари и зажил счастливо, меня то и дело посещали мечты о том, что Оливия вот-вот вернется.

Потом Мари умерла, а мне начало казаться, будто я изменял ей, будто в каком-то смысле желал ей смерти. Горе и чувство вины чуть не свели с ума. Только так я могу оправдать то, что сделал позже.

Четыре года назад, зимним вечером я сидел у камина. За окном завывал ветер, двери тряслись так, что гремело во всем доме, а в огне, среди углей, мерещились глумливые рожи. Алан сидел рядом, разглядывал карточки с динозаврами и что-то мне лопотал. Я даже слов в ответ не находил — со смерти Мари еще месяца не прошло. Помню, подумал, что стук в дверь — проделки ветра, но он становился все настойчивее и громче, и в конце концов я открыл.

Оливия сразу ввалилась в дом — я даже не успел ее пригласить. Пришла из бури и моих грез, прибежала — и сразу к огню, словно годами жила без тепла и света. Она была так растрепана, измождена и напугана, что я не обратил внимания на сверток у нее в руках. Решил, что там какое-то тряпье. Оливия уронила его на пол, а мне было все равно, что в нем, — главное, утешить ее, обогреть, приютить. Я взял ее за руки — они совсем скрючились, как птичьи лапы. Оливия заговорила о демонах, магии, темноте и не замолкала ни на минуту, пока я согревал ее пальцы, чтобы они были похожи на человеческие. Думал, просто бредит. Не придавал словам значения. Стыдно признаться, но, кажется, я был счастлив. Моя мечта сбылась. Она вернулась, думал я, а это главное. Мы сумеем друг другу помочь. У меня снова была жена, а с ней — надежда. Знал бы я тогда…

Пока я глядел в безумные глаза Оливии и предавался мечтам, мой сын бросил карточки и ушел от огня. Я даже не заметил, как он подошел к свертку, который я принял за ворох тряпья. Он развернул одеяло и осторожно поднял на руки то, что в нем было. Я очнулся, только когда он сказал: «Пап, смотри!», но было уже поздно. Я посмотрел на него и, даже не успев разобрать, что вижу, вдруг почувствовал приступ ужаса: как будто на секунду зазевался, а мой ребенок упал в огонь и страшно обгорел. Я увидел своего сына, Алана, моего мальчика, с жутким созданием на руках — существом, которое беззвучно таращилось на меня кошмарными черными глазами. Оно даже не шевельнулось, не заплакало, когда Оливия швырнула его на пол.