Виктор Федоров - Меч и щит

На следующее утро я проснулся рано и, позавтракав оставшимся хлебом и сыром, оседлал Уголька, уложил снаряжение и продолжил путь. По мере удаления от Тайгета лес на берегу Красной реки все редел, пока не сменился широкими заливными лугами, и, воспользовавшись этим, я опять перевел Уголька на размашку — мне не терпелось лишить родину своею ценного присутствия. За день я проехал добрую сотню миль, которые по лесу одолел бы разве что за три дня, даже на арсингуе вроде Уголька. Разумеется, Декелею и Амиклу — те самые старинные крепости у бродов — я объехал стороной, не желая случайно встретить кого-нибудь из знакомых левкийцев.

Заночевав в последний раз на родной земле, я уже следующим утром пересек границу с Михассеном. Там не было никакой крепости, сторожевого поста или еще чего-нибудь в этом духе, но тем не менее я сразу как-то почувствовал: вот тут, позади, родина, а впереди — чужая земля. Я не остановился, чтобы попрощаться с родимой землей, прихватить с собой горсть ее, произнести какую-нибудь историческую фрасу (записывать ее все равно некому) и прочее в том же духе. Я даже не замедлил бег Уголька, и лишь когда проехал мили две-три, мне стало как-то неуютно. Сперва я не понимал, в чем тут дело, но прислушался к внутренним ощущениям и наконец разобрался в причинах и следствиях: я впервые находился за границей без сопровождающей меня армии, и отсутствие привычки к такого рода путешествиям доставляло мне серьезные душевные неудобства. Чтобы успокоиться, я прибег к самому простому средству. В конце концов, сказал я себе, раз мой отец — бог или по крайней мере демон, то и я — целая армия, и мой проезд по Михассену и прочим странам, которые еще встретятся на моем пути, это анабасис, то есть завоевательный поход с полным отрывом от баз снабжения, когда армия должна кормиться за счет той страны, через которую проходит. Подбодренный таким соображением, я выпрямился в седле и резво поехал дальше, надев тетиву на охотничий лук, чтобы при случае заняться вышеупомянутым самоснабжением. Случай не замедлил представиться: когда я пересекал впадающий в Красную реку ручей, заметил пришедшего на водопой оленя. При виде меня он тут же сорвался с места, одним прыжком перескочил через ручей и… рухнул, убитый моей стрелой. Подъехав к павшему рогоносцу, я спешился и занялся разведением костра, свежеванием туши и копчением мяса, нимало не интересуясь, что говорят по сему поводу охотничьи законы княжества Михассен.

Приготовив достаточно мяса на этот день, остальное я решил бросить на корм стервятникам — им ведь тоже надо чем-то питаться. К тому же разве просто так северяне прозвали меня Кормильцем Воронов? Впрочем, оленью шкуру я не бросил, хотя выделывать ее не было времени. Возможно, из нее выйдет какая-никакая обувка, не вечно же будут служить мои сапоги, даром что они вюрстенской работы.

Ни до конца этого дня, ни ночью меня никто не потревожил, и на следующее утро я пустил Уголька неспешной рысью по берегу, высматривая по пути дичь. Но ее не попадалось, и мне пришлось довольствоваться лесными орехами и кислыми дикими яблоками. На закате я добрался до места, где Красная река, называемая здесь рекой Магус, делала излучину, огибая одинокую гору, последний отрог Белых гор на границе Левкии с Михассеном. Поскольку никакое предчувствие не заставило меня продолжать двигаться по берегу, я предпочел срезать путь и объехать гору с запада. Когда я снова завидел реку, мне бросился в глаза вход в пещеру невысоко на горном склоне, и я решил заночевать в таком удобном для обороны месте. Однако Уголек вдруг повел себя странно, он фыркал, храпел, мотал головой и вообще давал понять, что моя идея ему не нравится.

— Да не бойся ты, — сказал я верному скакуну, — тебя же никто не заставляет входить туда. Пасись снаружи сколько угодно, вон, гляди, какая трава тут вымахала.

Он снова фыркнул, но послушно подвез меня к пещере. Я спешился, расседлал и разнуздал его, занес седло и сумки внутрь и стал располагаться на ночлег. И уже достал из сумки «Дануту» — почитать, пока не растаял дневной свет, как вдруг Уголек тревожно заржал и повернулся в сторону леса. Взяв на всякий случай Скаллаклюв, я подошел к выходу из пещеры и посмотрел туда, куда глядел конь. Сперва я не увидел там ничего, кроме высоких деревьев, но вдруг березы на опушке словно расступились и из леса вышел здоровенный черный медведь. Даже на таком расстоянии было видно, что это настоящий великан. Хотя он передвигался на четвереньках, я мигом прикинул, что если он встанет, то ростом, пожалуй, будет вдвое выше меня. Не иначе, как мне попался сам хуматан — легендарный горный медведь, существующий только в Геракловых гимнах, поскольку мне ни разу не довелось встретить человека, который бы видел его своими глазами. А сейчас я подумал, что видевшие такого исполина, скорей всего, просто не дожили до той поры, когда бы у них появилась возможность что-то рассказать.

И еще я пожалел, что здесь нет Геракла, задушившего такого зверя голыми руками.

Между тем хуматан заметил меня. Его грозный рев едва не разорвал мои барабанные перепонки, и я проклял себя за глупость. Ведь предупреждал меня Уголек, что входить в эту пещеру не стоит, так ведь нет, не прислушался я к его семанам и устроился ночевать в жилище негостеприимного хозяина.

Хуматан бросился на меня, и я инстинктивно отпрянул прочь от входа, понимая, что сражаться с таким противником в тесноте — верная гибель.

Промахнувшийся хуматан с поразительным для такого громадного зверя проворством повернулся и погнался за мной. Я во всю прыть припустил к Угольку и, уже чувствуя шеей горячее дыхание медведя, совершил самый выдающийся прыжок в своей жизни, который в других обстоятельствах наверняка сделал бы меня немейоником. Я вскочил на спину Угольку, судорожно вцепившись левой рукой в гриву. Не дожидаясь моих указаний, Уголек рванул с места в карьер, успев, впрочем, лягнуть медведя по морде. Этим он привел хуматана в неистовую ярость, и тот погнался за нами, видимо, решив переломать кости и мне, и Угольку. Несмотря на его неожиданную резвость, за арсингуем он, конечно же, не угнался бы, и я мог бы уйти, но это значило оставить седло и прочее добро в подарок лохматому разбойнику, а такой оборот меня никак не устраивал.

— По кругу! — заорал я на ухо Угольку.

Тот отлично меня понял и принялся описывать между пещерой и лесом один круг за другим. Сначала хуматан по тупости не соображал, что мы его водим, но постепенно до него дошло, что окружающая местность почему-то не меняется. Он взревел и попытался перехватить нас, рванув по хорде нашего круга, но Уголек закрутил вместо ноля восьмерку, и хуматану пришлось снова гоняться за его хвостом.