Елизавета Дворецкая - Зеркало и чаша

— Мы и сами воевать умеем! — проворчал Хотила, но было видно, что он приятно смущен словами князя.

— Знаю я, как вы в лесу воюете! — сказал Зимобор. — На волка, на медведя — лучше вас нет. Да ведь человек — не медведь. У него и бронь[7], случается, надета, и в руках щит да копье. С человеком воевать силы мало — умение нужно. Знаю, что те роды, у кого духа Перунова нет, долго не живут и все под корень выбиваются. А выживают сильные. Но тебе-то не жалко твоих братьев, сыновей, внуков — под чужие топоры их посылать? Жалко, вижу, потому что сердце не камень, а кровь своя, от деда Залома, родная, драгоценная! А дадите мне дань — и под топоры мои ребята пойдут, твои дома останутся. Вот и думай, зря будете мне платить или не зря.

— Ну, князь, я один за всех не решаю. — Хотила расправлял на коленях свою шапку и глаз не поднимал, но Зимобор видел, что говорил все правильно и уверенное неприятие старейшины сильно поколебалось. — Как гнездо решит.

— А мне ждать некогда, пока оно решит. Мне до весны в Смоленск вернуться надо.

— Долго ждать не надо. Завтра ведь Зимолом — сломи рог зиме. Со всего гнезда нашего люди в святилище собираются, чурам поклониться и весне путь показать. Приезжай, сразу со всеми поговоришь и волю нашу узнаешь.

— Где святилище, далеко?

— Зачем далеко? Возле устья, где село наше. Сам Залом-пращур его и возводил с сыновьями, чтобы богов славить. Да мы тебя проводим завтра.

— Праздник, значит! — Зимобор усмехнулся. — Вот и славно! А то мы в разъездах этих дням счет потеряли!

— Худое время ты для дороги выбрал, князь, — заметил молчавший до того третий брат, Лежень, самый высокий из троих. — В месяц сечен кто же ездит — все дороги узлом завязаны и снегом заметены, ни верхом, ни пешком Попутник ходить не велит.

— Ну... — Зимобор мог бы сказать, что пустился в такую дорогу не по воле, а по необходимости, но признаваться в этом было ни к чему. — Мы мороза не боимся, зато, сколько добрых людей повстречаю!

И он улыбнулся троим суровым сежанам, как будто действительно ехал сквозь снега и метели за сотни верст только ради того, чтобы с ними познакомиться.

И как ни хорошо они знали, что это неправда и нужны ему их соболя и меды, — против воли хотелось верить.

Тем временем кмети уже начали готовить ужин. В нескольких корытах, позаимствованных у хозяек, со двора вносили разрубленную на куски оленью тушу. Кравчий с помощником отрезал по куску и выдавал каждому его долю, а там уж кмети сами пристраивали мясо над огнем, обжаривали на углях или на двух сковородках, возле которых распоряжался опять-таки кравчий.

Зимобор пригласил и троих сежан присоединиться к ним. Тем явно хотелось уйти и устроиться на ночлег у кого-нибудь из местных приятелей или родичей (а такие, несомненно, должны были быть, поскольку все соседские поселения постоянно обмениваются невестами). Как выяснилось, у Леженя и впрямь дочь жила тут замужем, а ее деверь и предупредил Заломы, каких неприятных гостей им вскоре, вероятно, придется принимать.

— У, нас мужики говорили — снимемся с места, да уйдем, пересидим в лесу, не околеем за пару дней, — рассказывал разговорившийся Лежень. — А другие им в ответ: куда зимой на снег, да в такой мороз, да лучше мы добро попрячем. Только, говорят, иные уже прятали — нашли ведь...

— Нашли. — Зимобор кивнул в ответ на его вздох. — Мы находчивые.

— А мы, княже, живем по обычаю, по правде! — добавил Хотила. — Мы не зайцы серые, чтобы в лесу прятаться, не мыши амбарные, чтобы по норам зернышки хоронить. Докажи нам твою правду — сами дадим. А если нет твоей правды — боги с нами и нас не выдадут!

— Завтра и докажу! — Зимобор кивнул.

А про себя подумал, что если к его словам сежане окажутся глухи, то язык острого железа понимают все. Здесь вроде народ не глупый, если судить по этим троим. Должны понять.

— Э, накликал! — Яробуд тем временем толкнул старшего брата в бок. — Вона бежит, тать в серой шубейке!

Прямо перед очагом пробежала мышка, нагло, У всех на глазах, куснула брошенную кость и юркнула под лавку. Кмети засмеялись, засвистели, кто-то бросил вслед серой разбойнице башмаком, который сушился у огня. Башмак оказался чужим, и возле очага немедленно вспыхнула потасовка насчет «ты чего моими башмаками кидаешься, бобер тупорылый, а вот я сейчас твоими кину! Пошел в свою хатку, животное!».

— Много мышей у вас, — сказал Зимобор. — Вчера у Черняка были, не помню, как село зовется...

— Если Черняк, то это Ручейки, — подсказал Яробуд. — Бабка наша оттуда родом.

— Мышей там вообще пропасть. Чуть все зерно не поели. У вас тут кошек, что ли, нет?

— А ты не слышал ночью кошки? — Хотила вдруг повернулся к нему и даже наклонился, опираясь руками о колени, так интересовал его заданный вопрос.

— Кошки ночью? — Зимобор удивился.

— Была кошка, — раньше него вспомнил Радоня. — Была, сволочь голосистая. Орала всю ночь, да так гадко, будто из нее живьем жилы тянули, ни сна, ни покоя, вся голова наутро трещала.

Сежане переглянулись, и по лицам их было видно, что они все прекрасно поняли.

— Ну-ка, о чем речь? — Зимобор пристально глянул в лицо Хотиле.

— Еще услышишь, княже, — сдержанно ответил тот. — И про мышей, и про кошек...

— Нет, ты уж сделай милость, сейчас мне расскажи, — настойчиво попросил Зимобор. — А то ведь я любопытный, всю ночь буду ворочаться, не засну.

— Не надо, княже, такие разговоры на ночь разговаривать! — поддержал брата Лежень.

— Не-ет! — протянул Зимобор. — Я-то знаю: если какие разговоры на ночь не вести, то до утра и не дожить можно, правда ведь?

По лицам сежан было видно, что он попал недалеко от истины.

— Ну, телитесь, отцы, не мучьте мою душу! — предложил Зимобор. — Или я совсем тупой, или вас эти кошки-мышки тоже достали по самое не могу вяз червленый им в ухо!

— Есть у нас тут один... — неохотно пробурчал Хотила.

— Ну, ну! — подбадривал его Зимобор.

— Ведун у нас живет. Завтра увидишь его в святилище.

— Только он сам не из святилища, а отдельно живет, за леском у него двор, — поспешно вставил Яробуд, как будто боялся, что смоляне плохо подумают об их гнездовом святилище.

— Паморок его зовут, — добавил Лежень и покосился на старшего брата: не зря ли я это сказал?

— Паморок, — подтвердил Хотила, что, дескать, податься некуда. — Балуется он с этим...

— С чем — с этим?

— Да вот, что ты видел. Мышей насылает. Если не угодит ему кто — пришлет целую прорву, весь амбар за ночь вынесут, одно дерьмо оставят, тьфу, прости Род! — Хотила на всякий случай привстал и поклонился столбу. При тесных родственных связях окрестных сел каждый чур был в какой-то степени своим любому жителю гнезда.