Сила Немногих - Джеймс Айлингтон
«Идите за мной». Собственный голос удивляет меня своей твёрдостью — я опираюсь на посох Сиана, поднимаясь на ноги, и знаком зову детей к дальнему окну. Мы у самой окраины деревни, а густой лес — всего в пятнадцати метрах. Друид переоценил уважение этих людей к его сану, но я не думаю, что это было высокомерие: друиды здесь явно почитаемы. И если люди короля Фиахры так легко его убили, вряд ли они намерены оставлять свидетелей.
Этот дом обыщут не первым — но оставаться здесь нельзя.
Когда ни один из детей не двигается с места, я касаюсь мальчика посохом. «Tar». Слово вырывается вполголоса, и я сам себе удивляюсь. «Идём» — насколько я помню, хотя тут же начинаю сомневаться. Сиан, должно быть, произносил его достаточно часто, чтобы оно осело где-то в подсознании.
К счастью, что бы это слово ни значило, звучит оно достаточно близко к нужному — оба ребёнка встрепенулись и бросились ко мне. Я указываю в окно, на лес, но в этот самый миг в поле зрения вплывает всадник. Копьё наготове. Глаза обшаривают округу.
«Сгнившие боги». Я приседаю, укрываясь, и тяну детей вниз, прижимая палец к губам с нажимом. Мальчик — лет пяти-шести — храбро кивает, показывая, что понял. Через мгновение то же делает девочка, годом или двумя старше.
За спиной открывается дверь, и я резко оборачиваюсь — и лишь тогда перевожу дыхание, узнав мужчину, который проскальзывает внутрь: это отец детей. Они бросаются к нему, а он вполголоса говорит что-то утешительное, не выпуская косу из рук — как оружие.
Он замечает меня. Взгляд падает на посох Сиана. По лицу пробегает смесь растерянности и гнева, но оба чувства почти мгновенно гаснут. Что бы он ни увидел во мне, это не так срочно, как то, что творится снаружи.
Он говорит что-то детям и указывает на окно, ближайшее к лесу. Я машу рукой, привлекая его внимание. Быстро качаю головой и знаком зову его к себе — показываю воина, что стоит всего в шести метрах. Крики продолжаются. Их становится меньше. Всё отчаяннее. В ноздри ударяет первый запах дыма.
Вэк. Они не обыскивают дома. Они просто сжигают всё подряд и ждут, когда люди сами выбегут к ним.
Отец смотрит на меня с отчаянием. Потом — на своих детей. Он знает, что грядёт.
Я привлекаю его взгляд. Времени на сомнения нет. «Они идут за мной». Я понимаю, что он не поймёт слов, но стараюсь передать смысл жестами. «Я позволю ему увидеть меня. Вы встанете за дверью». Я указываю на него, потом на угол. «Он войдёт…»
Я изображаю удар.
Он смотрит на меня. Страх хорошо скрыт ради детей — но я его вижу. Он не воин.
Он кивает.
Я не жду, пока он всё осмыслит, — те, кто поджигает деревню, не могут быть далеко. Высовываюсь в окно, словно не заметил стражника. Достаточно далеко, чтобы отсутствие руки бросалось в глаза.
Окрик; я позволяю глазам расшириться от испуга, делая вид, что лишь сейчас его заметил, и отпрыгиваю обратно вглубь комнаты. Топот быстрых шагов. Умный человек поднял бы тревогу. Поджёг бы хижину и вынудил меня выйти. Но он видит меня сквозь окно — я прижался к дальней от двери стене, и он уверен, что я в ловушке. Наверное, хочет получить честь за мою смерть.
Он врывается в дверь. Сплошные мышцы и самоуверенность. Дети пронзительно кричат. Он не обращает на них никакого внимания — взгляд прикован ко мне. Из тёмного угла фермер делает шаг вперёд и размахивается косой. Удар весомый, с разгона.
Но не точный.
Воин рычит — боковым зрением он улавливает проблеск железа и в последний миг уворачивается; изогнутое лезвие задевает его левую руку, оставляя длинный глубокий порез, но этого недостаточно, чтобы остановить его.
Захватчик разворачивается. Злой, однако владеющий собой. Его копьё молниеносно бьёт по косе, когда фермер пытается замахнуться снова. Я бросаюсь вперёд в тот же миг, хотя уже понимаю — слишком поздно.
Небрежным выпадом воин пронзает сердце фермера.
Мальчик вскрикивает, когда коса со звоном падает на пол; он огибает бойца и бросается к отцу. Девочка молчит. Смотрит. Не понимает. Жизнь уходит из глаз мужчины — он смотрит на своих детей. Его взгляд скользит ко мне. Умоляющий.
Я бью нападавшего в раненое плечо, но у меня одна рука и только посох Киана. Он достаточно искусен. Он отбивает удар и швыряет меня в сторону. Торец копья с хрустом врезается мне в висок. В глазах вспыхивают пятна. Потом приходит боль. Острая, жгучая, такая, что из меня вырывается крик.
Его копьё — у меня в боку. Глубоко, рассекая мышцы.
Я отступаю назад. Ещё достаточно соображаю, чтобы встать между ним и детьми. Дым теперь стелется по хижине. Кажется, крыша занялась. “Бегите!” — кричу я им, зная, что они не поймут, и отчаянно жестикулирую в сторону окна за моей спиной, готовясь к обороне. Быть может, мне удастся сдержать его достаточно долго, чтобы они добрались до леса. Быть может, хотя бы моя смерть будет не напрасной.
“Cróga, ach gan phointe.” Низкий, глубокий голос. Лукавый, почти скорбный. Словно он просит прощения, хотя это скорее снисходительное извинение, нежели искреннее. Мне и самому едва не смешна нелепость происходящего. Мне следовало бежать. Это не бой, который я могу выиграть. Это и вовсе не бой.
Но он так сосредоточен на мне, что не замечает, как мать детей проскальзывает в открытую дверь. Её зелёные глаза дики. На бицепсе — глубокая рана. Вся рука блестит от крови. Она видит мужа, и по её лицу пробегает нестерпимая боль.
Она подбирает косу. Я смещаюсь в сторону, не отрывая взгляда от глаз нападавшего. Притягиваю его внимание к себе, чтобы он стоял к ней спиной, — и не даю ему ни малейшего намёка на её присутствие.
Кто-то из детей — кажется, девочка — издаёт крик надежды, но предупреждение запаздывает.
Железо сверкает в отсветах разгорающегося сверху пламени. Раздаётся тяжёлый, влажный звук. Коса отходит с брызгами крови; мужчина оседает на пол, свет выметен из его глаз, а голова запрокинута под
