Елена Ковалевская - Клирик-наемница

Ознакомительный фрагмент

  Горы остались позади. Началось предгорье с холмами и зелеными долами, с высокой травой по пояс и звоном цикад в ней. Я спускалась с одного холма, чтоб тут же начать восхождение на другой, все дальше и дальше уходя от негостеприимных гор, от вновь веселого малыша Фуиндила, от его бешеного отца, от того, что совершила.

  Ближе к вечеру все же понемногу начала приходить в себя. Ноги нещадно гудели, голова налилась свинцом, а плечи зверски болели от сумки. Я наконец-то начала осознавать окружающий мир: прохладу налетавшего с севера ветерка, бездонную синеву неба, стрекот насекомых, запах луговых трав. Правда появилось и другое чувство: словно кто-то искал меня, пытливо выглядывая на просторах предгорий. Пронизывающий и одновременно злой взгляд то проскальзывал мимо, то принимался жадно шарить по мне, словно старался разглядеть, что скрыто в моей душе. Цеплял, пытался нащупать, вызывая непреодолимое желание спрятаться куда-нибудь. От такого пристального интереса аж зуд между лопатками начался.

  Оглядывая окрестности и пытаясь определить, откуда на меня смотрят, я даже некоторое время просидела, надеясь спрятаться под раскидистыми кустами, больше похожими на нашу земную акацию. Но тщетно - взгляд, так или иначе, находил и, вцепляясь с новой силой, все дольше и дольше не отпускал. Я никак не могла определить его источник. Придумывала разные объяснения, но в итоге не выдержала и плюнула, списав на нервное потрясение, постаралась забыть и выкинуть все из головы.

  На закате, шатаясь от усталости, все же решила остановиться. И тут меня скрутило, да так, что чуть не заорала от невыносимого чувства - чувства страшного одиночества. Нахлынувшее ощущение оказалось столь сильным и острым, что терпеть его не было ни каких сил. Я не понимала, отчего оно? Почему? Но чувствовала себя так, словно мне душу вынули и выбросили. Мне хотелось выть от невозможности бороться с этим. Сердце бухало в груди бешенными неровными толчками, а грудину, казалось, вывернули на изнанку и теперь опытный палач тянет из меня жилы одну за другой.

  Прямо на том же месте, где стояла, сначала упала на колени. А потом свернулась клубочком и замерла, пытаясь унять боль. Но тщетно. Она не желала уходить, продолжая раздирать на части, рвать на кусочки и вгрызаться в окровавленные ошметки.

  Лишь когда солнце наполовину ушло за горизонт, кое-как распрямила затекшее тело, и с трудом встала на ноги. Разводить костер сил не было, и я просто перекусила хлебом с водой. После попытавшись понять, что же произошло со мной, первым делом достала из сумки книгу, и, в быстро в сгущающихся сумерках начала полистать ее, чтобы разобраться в случившемся. Однако ничего не получалось: буквы скакали перед глазами то сливаясь в неясную полосу, то вдруг складывались в непонятные слова, в сплошную абракадабру.

  Промучившись так с полчаса, в бессилии закрыла ее.

  - Ничего не понимаю, - прошептала я, с трудом выталкивая слова из непослушного горла.

  Кое-как справляясь с неутихающей болью, села на колени потянулась внутрь себя, туда, где обычно билось счастье. Но его не было. Там ничего не было!!! Только глухая стена, неодолимая преграда, не дающая прорваться к нему. Билась и так и эдак. Попыталась медитировать. Но ничего не получалось. В итоге уронила голову на руки и замерла, не зная, что теперь делать и как быть.

  Ночь провела ужасно то проваливаясь в забытье, то вновь всплывая, когда в когда терзающие меня ощущения принимались мучить с новой силой. Я поднялась и пустилась в дорогу, лишь едва забрезжил рассвет. В душе поселилась абсолютная пустота и апатия. Я отрешилась от окружающей меня действительности, чтобы хоть как-то перенести непонятную муку, накатывающую волнами.

  Толком не помню, как и куда я шла все эти два дня, но все же как-то сумела добраться до Кулвича. Городок встретил толчеей и суетой переполненных улиц, криками торговок и разнощиков, скрипом повозок и ржанием лошадей, окриками возниц, шумом базарной толпы. Конечно, его живость и непривычность немного выдернули из серого беспросветного отчаяния, которое владело мной последние дни, однако так и не смогли вернуть той прежней полноты бытия. Вялым взглядом окинула невысокие дома, где первые этажи были сплошь каменные, а вторые и изредка третьи из теса, скользнула глазами по черепичным крышам, и вновь уткнулась в булыжную мостовую.

  Изредка меня толкали, задевали, но все больше обходили стороной, стараясь не заступать дорогу. Это еще больше вдавливало меня в сумрак пустоты и внутреннего одиночества.

  Ноги сами вынесли меня в центр городка, где на площади седой старец в сером балахоне, подпоясанным широким белым полотнищем что-то властно говорил толпе. Его голос не очень громкий, но уверенный, достигал последних рядов слушателей, и те, замерев, ловили каждое слово. Не знаю, что со мной происходило, но я, не понимая в его речи и звука из-за странного шума в ушах, тем не менее, пошла на встречу, не замечая людской массы перед собой. Мной овладела какая-то сила, которая влекла меня к старцу, заставляя идти напрямик, а люди расступались, освобождая путь.

  Подойдя к нему, опустилась на колени, а потом и вовсе села на мостовую у его ног. Старец на мгновение замолчал, наклонился ко мне, и заставил поднять лицо, взяв за подбородок. Он несколько томительных минут вглядывался в глаза, и только после позволил опустить голову обратно. Я безвольно повесила голову на грудь. За спиной по толпе пробежал встревоженный шепоток, но он тут же утих, едва старец продолжил свою речь. А мне было все равно, будто бы исчерпав последний запас сил, я осталась на коленях и не шевелилась.

  Через какое-то время почувствовала, как кто-то ухватил меня за плечо и над ухом раздался сварливый чуть дребезжащий голос:

  - Пойдем девочка, вставай давай. Уж больно ты тяжела, чтобы мне тебя таскать, - я подняла голову. Передо мной, опираясь на посох, стоял тот самый старец. Лицо его было испещрено морщинами, над глазами нависали кустистые брови, а седые волосы, будто растрепанные ветром, торчали во все стороны. - Ну чего смотришь?! - немного недовольно сказал он. - Пошли. Или ты намерена всю ночь на площади просидеть?!

  Я неловко поднялась с колен и пошла рядом со старцем. Тот окинул меня взором, фыркнул: 'Ну и высоченных же сейчас в наемные клирики берут', - и уверено зашагал куда-то вниз по улице.

  Меня привели в небольшой дом, где мальчишка точно в таком же, как и у старца балахоне, разве что насыщено синего цвета, открыл дверь и, проведя в комнату на первом этаже, стал суетливо накрывать на стол. Когда все было готово, он поклонился и вышел оставив нас одних. Старец же, совершенно не обращая внимания на обильные яства, сел в деревянное кресло в углу, а я неловко осталась стоять у порога.