Пола Вольски - Наваждение

Она проснулась все в том же полумраке, но молодость и здоровье взяли свое – апатия прошла, она снова могла думать и чувствовать. Ее терзали холод, безнадежность и воспаленное любопытство. В том, какая доля ей уготована, сомневаться не приходилось, и Элистэ гнала от себя эти мысли. Но что стало с дядюшкой Кинцем? С Флозиной Валёр? Кинц, несомненно, исчез из садов Авиллака, но остался ли он на воле? Прошли часы, а ее так и не отвели на повторный допрос. Если вожделенная жертва ускользнула от Народного Авангарда, разве палачи не подвергли бы ее новой пытке? При воспоминании о камере пыток у нее кровь стыла в жилах, но одновременно Элистэ испытывала строптивую гордость. Она одолела полу-Чувствительницу, наверняка самую жуткую Пыточницу во всей «Гробнице». Если ей снова придется иметь дело с этой машиной, она снова ее одолеет, к тому же увереннее и быстрее, чем в первый раз, потому что теперь осознала свою силу. Эта пытка была для нее самой страшной, и она поняла, что бояться уже нечего – им не заставить ее выдать дядюшку.

Возможно, Бирс Валёр и его подручные тоже это почувствовали. Оттого-то ее, вероятно, и оставили в покое. Никто за ней не пришел, допрос не возобновился. Миновало два дня; одиночество Элистэ нарушали лишь приходы надзирателя – прыщавого одутловатого деревенского парня лет двадцати, от которого она не услышала ни единого слова.

Однако на третий день ее заточения случилось нечто невероятное.

Элистэ неподвижно лежала на койке с открытыми глазами. Она вспоминала тупик Слепого Кармана, Дрефа сын-Цино и могла часами предаваться подобным мыслям. Но в тот день слабый стук и шепот вывели ее из забытья. Приподнявшись на локте, она повернулась к двери и заметила за решеткой бледное лицо – отнюдь не тюремщика.

Посетитель? В «Гробнице»? Элистэ мгновенно очутилась у двери. Сквозь железные прутья она разглядела круглые щеки и подбородок, вздернутый носик и густые каштановые локоны. Лицо девушки, совсем юной, казалось знакомым. В проклятом тюремном полумраке легко было и ошибиться, однако…

При первых же словах посетительницы догадка превратилась в уверенность.

– Ну и ну, кузина, вот уж не думала тебя здесь встретить. О Чары, какая гнусная дыра!

– Аврелия!

– Ш-ш-ш, не называй меня этим именем. Тут я зовусь собраткой Нинеттой.

– Собраткой?

– Правда, вульгарно? Но как не считаться с духом времени! По-другому не проживешь, или я не права?

– Но… что ты… почему?.. Сколько месяцев прошло с тех… Прости, я ничего не понимаю.

– Да, видок у тебя совсем обалдевший! Но тут никакой тайны, кузина. Просто я здорово словчила, вот и все. Я обманула наших врагов, обвела их вокруг пальца, как последних идиотов. Впрочем, это было легко, они такие тупые!

– Так что же ты сделала?

– Поменяла личину! Понимаешь, когда нас схватили – о Чары, ну и жуткая была ночка! – у твоей горничной хватило дерзости и смекалки выдать себя за тебя…

«О, моя бедная храбрая Кэрт».

– Вообще-то, у нее это получилось весьма искусно, тут мне нечем гордиться – ведь я взяла пример с субретки. И когда, значит, канальи привезли нас в «Гробницу» и стали допытываться, кто мы такие, я назвалась собраткой Нинеттой, служанкой графини во Рувиньяк. Поверь мне – я законченная актриса. Не родись я Возвышенной, непременно блистала бы на подмостках. Говор, жесты, манеры – все у меня получилось безупречно. Я сыграла свою роль гениально, и хитрость сработала.

– Ты отказалась от имени, от родных, от своего сословия и наследия крови?

– А что было делать? И нечего, кузина, так передо мной задаваться. Ты что, все эти месяцы разгуливала на воле под собственным именем?

«Справедливо. Но здесь я себя не предала», – подумала Элистэ. Здравый смысл и прямая выгода оправдывали Аврелию. Но забыть высокие нравственные устои Возвышенных? Впрочем, обличать ее теперь не имело смысла. Элистэ всего лишь спросила:

– И графиня промолчала?

– Ну… бабуля… что говорить. – Щеки Аврелии залились краской, которую не мог скрыть даже тюремный полумрак. Аврелия поежилась. – Ты же ее прекрасно знаешь. Какая она бывала жестокая и придирчивая. Нет, она меня не выдала. Зато как посмотрела! Словно я кого убила, если не хуже. А потом, когда мы в тюремном приемнике ждали допроса, – ой, чего она мне наговорила! Как ледяной водой окатила – и обвиняла, и ругала почем зря! Несправедливо! Я ей этого никогда не прощу. Люби она меня, как положено родственнице, ей бы радоваться, что я останусь в живых, а не чехвостить меня за обман! Но бабуля всегда в своем репертуаре. После допроса нас развели по разным камерам – она ведь была Возвышенная, а меня эти канальи приняли за простую. Я ее больше не видела – может, и к лучшему.

«Вот именно».

– Вероятно, другого выхода у тебя не было, – сказала Элистэ. – И все же, при всей твоей хитрости, чудо, что ты еще жива. Тебя, как горничную графини, вполне могли обвинить в монархизме. Даже не верится, что ты уцелела.

– Ну… верно, и осудили бы… даже скорее всего, только за меня заступился Феликс.

– Адвокат Феликс?

– О Чары, какой там адвокат! Надзиратель. Да ты его наверняка видела – он приставлен к этой галерее.

– Немой белый слизняк в прыщах?

– Ты несправедлива, кузина. Конечно, он не из первых красавцев, но вовсе не слизняк, и называть его так после всего, что он для меня сделал, просто стыдно.

– Прости. Но что именно он для тебя сделал? Что в силах сделать какой-то мелкий надзиратель?

– Он выкрал из картотеки протокол моего задержания и допроса. Стало быть, меня здесь нет. По бумагам я не числюсь, значит, меня нельзя осудить. Так что и мелкий надзиратель многое может сделать. Каково, а?

– Поразительно. Прознай кто об этом – не миновать твоему спасителю свидания с Прекрасной Дамой. Зачем ему так рисковать?

– О, да он в меня по уши влюблен. Готов за меня жизнь отдать, как отдал несчастный Байель Он у меня в рабах ходит!

– Ну и ну.

– В рабах, точно!

– Понятно. Но тогда почему ты все еще здесь? Раз нет протокола и обвинения, почему тебя не освободили?

– А мне не нужна свобода. Что мне там делать, на улице? Тут у меня хоть есть кров и стол.

– По-своему ты права, но подумай об опасности. Здесь полно народогвардейцев и Возвышенных, тебя в любую минуту могут узнать. Раз уж этот Феликс так тебе предан, может, он сумел бы помочь…

– Феликс не даст мне уйти. Ни-ни. Стоит мне хотя бы заикнуться о бегстве, и протокол мигом ляжет на стол помощника Главного смотрителя. Феликс твердо пригрозил.

– Значит, он твой враг?

– Вовсе нет. Он меня обожает, в этом вся беда. Ради моей особы он пошел на страшный риск, но поклялся, что ни за что меня не отпустит.