Пола Вольски - Наваждение

– Где скрывается Кинц во Дерриваль?

«Нет».

Она хранила молчание. Пока еще это ей удавалось.

Пыточница, призванная сломить и подчинить волю жертвы, вероятно, почувствовала сопротивление и сменила наваждение.

Элистэ ощутила неимоверную боль во всем теле, словно кто-то выкручивал ей суставы и дробил кости. Ее кости. Они начали пронзительно вибрировать, точно хрусталь в ответ на верхние ноты сопрано. Невозможно. Нереально. Однако она ощущала самую настоящую боль и ужас. Кости дрожали от вибрации, хрустели, отделяясь одна от другой; ее скелет распадался, и не только в сочленениях. Послышался треск – так ломается высохший сук, – и Элистэ закричала. Лучевая кость ее правой руки высвободилась резким рывком, пробила белую пастозную ткань и вышла наружу, вспоров гниющую кожу. Фонтаном хлынула темная кровь, посыпались обрывки разложившейся плоти и личинки. А вонь, вонь…

– Где скрывается Кинц во Дерриваль?

«Нет. Это всего лишь наваждение».

Наваждение?! Для Элистэ оно становилось реальностью – по мере того как кости расщеплялись одна за другой, их длинные зазубренные края ножами рассекали мышцы на руках и ногах, обломки ребер проваливались вниз, впивались во внутренности. И кровь, и вонь, и гудение мушиных полчищ…

– Где скрывается Кинц во Дерриваль?

«НЕТ!»

Она попыталась вспомнить, чему ее учил дядюшка Кинц, попыталась преодолеть наваждение – но куда там! Охваченное слепым ужасом, сознание отказывалось повиноваться.

Пыточница щелкнула с металлическим звоном – наваждение вновь изменилось.

Правая рука вскинулась и задергалась под ремнями. Элистэ была ни при чем – рука действовала сама по себе, словно наделенная самостоятельной жизнью. Она не удержалась и глянула: треснувшая плечевая кость повернулась и выдралась из сустава. Последний рывок – и сухожилия с остатками соединительной ткани лопнули. Отделившаяся от тела кость медленно выпросталась из ошметков плеча. Она все еще выглядела обычной человеческой костью – белой, с обрывками сухожилий и связок. Но вот трещины на кости непонятным образом затянулись, она обрела змеиную гибкость, а глубокая выемка в ее нижней части превратилась в пасть, полную больших и острых, как у крысы, зубов.

Кость медленно двинулась вверх по телу Элистэ, пугая мух, которые взлетали черными облаками. Проползла по животу, по груди, задержалась у горла, видимо, заинтересованная биением сонной артерии. Затем вскарабкалась на лицо; хотя оно было укрыто железным забралом, Элистэ почему-то ощущала вес и трение твердой и в то же время на удивление гибкой твари, что проползла по губам, по носу, по веку и взобралась на лоб. Там она остановилась, раскинувшись поперек лица во всю свою длину, замерла – и через миг острые крысиные зубы впились в голову Элистэ.

– Где скрывается Кинц во Дерриваль?

Почему она не умерла или хотя бы не потеряла сознание? Как мало осталось в ней мужества – на каплю, не больше.

По скальпу заструились теплые ручейки крови, затем зубы заскребли о кость. Хлюпающее чавканье уступило место громкому хрусту, с каким мыши грызут деревянные стены.

– Где скрывается Кинц во Дерриваль?

Сознание ответило слабой вспышкой неприятия – только острым желанием поскорее со всем покончить и тупым, однако стойким пониманием обманной природы происходящего.

Хруст прекратился. Череп был вскрыт, и началось поедание того нежного серого вещества, которое укрывала в себе черепная коробка; вместе с мозгом угасали разум и самосознание. Боли она не чувствовала, все тело онемело. Великая благодать, и все же любые муки были бы лучше этого смертного оцепенения.

Но потеря восприимчивости оказалась всего лишь первой ступенью. Сознание Элистэ помутилось. Все от нее уплывало – мысли, воля, память и даже страх. То, что составляло ее неповторимую личность, съедалось в самом прямом смысле слова. Ей грозило бездумное, растительное существование – и страшнее пытки для нее нельзя было измыслить. Она превратится в животное, если не хуже. И в таком виде ей позволят жить долгие годы.

– Где скрывается Кинц во Дерриваль?

«В доме номер сто шесть, тупик Слепого Кармана в Крысином квартале». Это, к несчастью, крепко засело у нее в голове. Чудовище, пожиравшее ее разум и воспоминания, почему-то не стерло в памяти этот адрес. У нее еще осталась возможность выдать дядюшку Кинца. Что-то в ней надломилось, и Элистэ поняла – так и будет. Она перестала сопротивляться, утратила последние остатки чести и верности – их изничтожили, вернее, сожрали. Две-три минуты она еще продержится – и все. Она его выдаст, и даже память о бабушке не сможет этому помешать. Да, в сущности, она уже предала дядюшку Кинца, хотя роковые слова еще не сорвались с ее губ.

Чудовищность этого понимания, как ни странно, оказалась сильнее всех ухищрений Пыточницы. Неописуемый ужас сковал Элистэ уста – или привел в себя; она и сама не сказала бы, что именно, но это не имело значения. Элистэ поняла одно – на миг, быть может, последний, решающий, к ней вернулось сознание.

Она собралась с мыслями, вспомнила, чему ее учил Кинц. Даже самое сильное наваждение не способно противостоять полному неприятию. Натренированный взор просматривает действительность за обманной завесой. Она может направить на это всю силу своего ожесточения – вспомнить бы только, как это делается. И тут она вспомнила. Заставила себя вспомнить.

Обуревающий ее ужас, вся ее ненависть, все отчаяние слились воедино и взорвались, как бочка с порохом. Перед глазами Элистэ словно вспыхнуло ревущее сине-белое пламя, и все ее существо отозвалось мучительным воплем. В тот же миг наваждение со всеми его жуткими подробностями истаяло, развеялось, как дым. Пыточница испустила жалобный визг, зажимы бессильно разомкнулись.

Элистэ обнаружила, что лежит одетая на скользкой кожаной кушетке, а все ее тело покрылось холодным потом. Голова у нее раскалывалась, она чувствовала слабость и дурноту, но, помимо этого, кажется, не претерпела никакого ущерба. Впрочем, удостовериться в этом было невозможно – железное забрало по-прежнему закрывало глаза. С минуту она пролежала в полной прострации, не в силах и пальцем пошевелить, без единой мысли в пустой голове. Когда Бирс Валёр, чей узкий лобик собрался в недоуменные морщины, развязал ремни и рывком поднял ее на ноги, виски Элистэ пронзила безумная боль, пол медленно уплыл из-под ног – и она потеряла сознание.

И вот она вновь очутилась в своей крохотной слепой камере. Сколько времени она тут провалялась, сказать было трудно. Но день уже наступил, о чем свидетельствовал скудный серый свет, сочащийся сквозь решетку. В узкое отверстие под дверью был просунут поднос с тарелкой жидкой овсянки и кружкой воды. Есть ей не хотелось, но в горле и во рту пересохло. Заставив себя подняться, Элистэ добрела до двери, опустилась на колени и разом осушила кружку, не подумав о том, что воды могут не принести до самого вечера. Потом вернулась к койке, легла и закрыла глаза. Полумрак уступил место тьме, и сознание ее тоже окуталось тьмою.