Тэд Уильямс - Марш Теней

— В пылу спора с Кендриком я взбесился от его глупости и порезал себя. Я сказал ему… О боги! Как ужасно — ведь это последние слова, что я ему сказал…

Он надолго замолчал, и Бриони уже думала, что продолжения не последует. Однако Шасо заговорил снова, и голос его стал еще более хриплым:

— Я сказал ему, что сам отрежу себе руки — те, что служили его отцу, но не стану служить его сыну-предателю. Что проколю себе сердце. Я был уже очень пьян… и очень зол. Еще за ужином я не мог спокойно смотреть на Давета дан-Фаара трезвыми глазами и выпил несколько кубков, а после пошел к вашему брату. Я столько раз казнил себя за это, сидя в темноте своей камеры… Кендрик попытался отнять у меня кинжал. Он рассердился на меня за мое упрямство, за то, что я не просто высказываю сомнения, а решительно отвергаю его стратегию. Мы боролись за нож, и я снова порезался. Мне кажется, он тоже, но не сильно. Потом я пришел в себя. Кендрик прогнал меня, заставив перед этим поклясться именем вашего отца, что я никогда и никому не расскажу о наших разногласиях. Даже после того, как вы меня освободили, я не хотел рассказывать вам, что бедняга Кендрик собирался совершить грязную сделку с кровожадным автарком…

Шасо снова вынужден был замолчать.

Бриони понимала, что нужно пожалеть оружейника. Однако то, что она узнала о намерениях брата, ошеломило принцессу настолько, что не оставило места для других чувств. Они оба предатели: Шасо — потому что все это время упрямо молчал, а брат — потому что вообразил себя умнее отца, раньше времени почувствовал себя королем и решил, что сможет справиться с невероятно сильным и могущественным врагом.

— Я вернулся в свою комнату, — продолжал Шасо, — и выпил еще вина, чтобы забыться. Когда вы пришли, я решил, что Кендрик сердится на меня за оскорбление и, возможно, за то, что я напился и порезал его в драке. Я думал, меня хотят запереть за оскорбление принца и снова сделать рабом, как в старые времена. Что произошло на самом деле, я понял намного позже.

— Вы глупец! Почему вы ничего не сказали нам?

— А что я мог сказать? Я дал клятву вашему брату, что сохраню все в тайне. Я стыдился и за себя, и за него. Сначала была ущемлена моя гордость: вы пришли ко мне и обращались со мной, как с преступником, только за то, что я не согласился с принцем-регентом. Узнав о том, что произошло на самом деле, я сказал вам правду: я не убивал Кендрика. — Бриони все еще сжимала его руку и чувствовала, что он дрожит. — Как жить человеку, не сдержавшему слово? Это хуже смерти. Если бы Хендон Толли не рассказал вам, что планировал Кендрик, я и сейчас бы молчал.

Бриони отодвинулась от него и вгляделась в выступавшие над водой очертания замка. Она продрогла от холода и чувствовала себя уставшей после ужасной ночи. Где-то за высокими стенами вооруженные люди разыскивают их.

— Итак, куда мы теперь направляемся? — спросила она. Шасо ответил не сразу:

— На юг.

— А потом? После того как приплывем? Кто нам может помочь? У вас есть какой-то план?

«На юг, — подумала она. — Там томится в плену отец».

— Мой брат, — сказала Бриони вслух. — Я… я боюсь за него, Шасо.

— Как бы там ни было, он сделал то, что считал нужным. Его душа свободна, Бриони.

Сердце Бриони чуть не вырвалось из груди. Баррик? Неужели Шасо знает о нем то, что пока неизвестно ей самой? Но потом она поняла и пояснила:

— Я говорила не о Кендрике. Да, он сделал то, что считал нужным, да простят и охранят его боги. Но я имела в виду Баррика. — Ей было трудно говорить: длинный день забрал последние силы. Очертания темного замка начали расплываться за пеленой горьких слез. — Я скучаю по нему. И боюсь… Неужели с ним произойдет что-то ужасное?

Шасо не нашелся, что сказать, и просто погладил ее по ладони.

Лодка скользила, и ловкие руки Эны уверенно работали веслами. Сейчас Бриони чувствовала себя так же, как Зория в той всем известной легенде, когда она покинула свой дом посреди ночи. Что там сочинил Тинрайт? Вернее, переписал старые стихи: «И с ясным взором, сердцем твердым она смотрела в день, когда вернется назад, в свои владения во славе».

Спасаясь от врагов, богиня Зория бежала в дом своего отца, а Бриони, наоборот, покидала родительский дом — и, возможно, навсегда. К тому же Зория была бессмертна.

Они миновали холм Мидлан, его стены и башни, глядевшие на них, словно суровые стражи. Холм постепенно удалялся, и полоса воды между ним и лодкой становилась все шире. Беглецы плыли к противоположному лесистому берегу — в темноту, простиравшуюся до самого горизонта и заслонявшую звездное небо. Бриони все еще видела огоньки в верхней части замка: светились окна в башне Весны да несколько фонарей в караульных помещениях вдоль стены и над волнорезами. В ней вдруг болью отозвалась неизбывная любовь к родному дому. Все, к чему она привыкла, чего уже не замечала и порой презирала: холодные и запутанные, как длинные истории, древние залы, портреты суровых предков, серые деревья под окнами в ее садике, отважно расцветавшие даже в прохладную весну, — все словно ушло в небытие. И Бриони нестерпимо захотелось вернуть то, чего ее лишили.

Шасо спал, а принцесса никак не могла успокоиться и погрузиться в исцеляющий сон. Ею овладела бессонница. Мысли лихорадочно сменяли друг друга. Тихо сидя в лодке, Бриони смотрела, как луна проходит свой путь по небу и отражается в заливе, отделявшем ее от прошлой жизни.

Улицы Города фандерлингов были освещены, но пустынны и оттого казались не дорогами, а дикими тропами. Чету, повидавшему слишком много тайных мест, скрытых от постороннего глаза, теперь казалось странным слышать эхо собственных шагов, отражавшееся от каменных стен Уэдж-роуд.

Опал услышала его и выскочила на улицу. На ее лице застыли страдание и страх. Чет думал, жена потребует от него отчета, станет допытываться, где он пропадал так долго. Но вместо этого Опал схватила его за руку и потащила в комнату. Она всхлипывала, и он решил, что случилось худшее: мальчик умер.

Однако, к его изумлению, Кремень был жив. Более того, он не спал и смотрел на них. Чет повернулся к жене, но Опал по-прежнему выглядела так, словно у нее украли самую большую драгоценность.

— Ну что, мальчик, как ты себя чувствуешь? — спросил Чет, опускаясь на колени перед постелью ребенка.

— Кто ты? — отозвался ребенок.

Чет посмотрел на его знакомое лицо, на копну почти белых волос, заглянул в огромные настороженные глаза. Внешне все осталось прежним. Но Чет видел: в мальчике что-то изменилось.

— Как это — кто я? — повторил он. — Я Чет! А это Опал.