Владимир Васильев - Идущие в ночь

Ознакомительный фрагмент

– Я тут с приятелем, – небрежно закончила я.

К моему величайшему удивлению Цука степенно кивнул головой.

– Как же, видел я твоего приятеля, госпожа, – сообщил он. – Серьезный мужчина, с пониманием. Сразу за нож хватается.

– Джерх на..!

Я вовремя зажала себе рот ладонью. Не следует нарушать собственные принципы по пустякам. Всему есть разумное объяснение. Одно из трех: либо Цука сошел с ума, либо я сама рехнулась, либо… все остальные возможности спишем на магию. На милые недомолвки отправившего меня в дорогу колдуна.

Постой-постой, уж не идет ли чародей со мной вместе? Это сразу объясняет, как я вместо лесного озера оказалась у незнакомой реки. И другие странности объясняет – с одеждой, например. Только зачем он мне тогда в Айетоте мозги занавешивал? Сказал бы прямо – мол, вместе пойдем. Одна загадка взамен другой… не хочу!

– Ты, госпожа, меня с ним познакомь, – вел дальше Цука. – Глядишь, польза будет. А то я вижу – человек незнакомый, ну и чуть не пустил в него стрелу. Тогда зверюга на меня ка-ак прыгнет!

– Вулх, что ли? – невнимательно спросила я, обшаривая взглядом берег. Если Цука видел чародея – значит, он где-то недалеко. А если он где-то недалеко, то я быстро выясню все загадки.

– Вулх? – оторопел Цука. – Какой еще вулх? Я говорю – карса на меня как прыгнет! Та самая, которая у Беша живет. Я ее сразу не признал – испугался очень, думал, она мне сейчас кишки выпустит. А потом признал. Когда тебя, госпожа, увидел.

– Почему? – тупо спросила я. Колдуна нигде видно не было. И вулх куда-то подевался. Только Ветер стоял на самом берегу, передними копытами в воде, и разглядывал свое отражение. Что-то в картине окружающего мира показалось мне неправильным, но я никак не могла сообразить, что именно. Шевельнулся вон тот кустик, или это мне только показалось?

– Что «почему»? – не понял охотник.

Я наконец обратила на него взгляд и достаточную часть внимания.

– Почему ты узнал карсу, когда увидел меня?

Цука ухмыльнулся.

– Так все знают, что Беш…

Он не договорил. Короткая стрела просвистела над моим плечом и впилась ему в горло. Цука захрипел, сложился в поясе и тряпичной куклой повалился к моим ногам.

Я осталась стоять неподвижно. Это было лучшее, что я могла сделать.

Они в любой момент могли изрешетить меня стрелами. Их было много – десятка полтора. Молчаливые люди с арбалетами выросли будто из-под земли и охватили полукольцом то место, где только что стояли и разговаривали мы с Цукой – а теперь я осталась одна. За спиной у меня была река, и можно было предположить, что кольцо загонщиков – почему-то именно это слово пришло мне на ум – там размыкается. Но как раз оттуда принесла Цуке смерть чужая стрела. И потому я стояла неподвижно, не оборачиваясь.

Серый вихрь обрушился со спины на арбалетчика, напряженно замершего прямо передо мной. Я смотрела ему в глаза, и я увидела, как осознание собственной смерти мелькнуло в них, когда стрелок валился наземь с переломанной шеей. Вулх молча бросился на соседнего. Но остальные загонщики не дрогнули, и наконечники их стрел все так же неотрывно следили за мной. А над вулхом взметнулась ловчая сеть…

В следующий миг прочная сеть упала и на меня.

Кажется, я временно потеряла способность к разумному поведению. Я орала, кусалась и лягалась, как стадо диких тегланов. Но добилась только того, что меня стукнули чем-то тяжелым по голове.

Я провалилась в темноту, и последним моим чувством было ощущение собственной непроходимой глупости.

Когда я пришла в себя, то обнаружила, что сижу в мешке. Вернее сказать, я была упакована в мешок по горло, а голова моя торчала наружу. Руки и ноги у меня были крепко связаны. Мешок со своим содержимым, в смысле со мной, находился в сетке, закрепленной на двух толстых и длинных жердях наподобие гамака. А жерди лежали на плечах у четырех носильщиков.

Отвратительный способ передвижения.

Особенно учитывая, что в мешок-то меня засунули в сидячей позе, но сам мешок при этом лежал на боку. Носильщики шли не в ногу, и при каждом шаге меня немилосердно дергало и встряхивало. Собственно, от тряски я и очнулась.

Голова болела так, что словами не расскажешь. Я позавидовала земляным червям, у которых, как известно, нет головы – только две задницы.

Впрочем, задница у меня тоже болела. А также руки, ноги и все остальное. Еще бы! Меня трясло, как сметану, из которой в горшке сбивают масло – да я и чувствовала себя так, словно вот-вот разделюсь на масло и обрат. Какого джерха?! Лучше бы я шла сама, пусть даже связанная. Им же самим быстрее было бы.

Тут, правда, у меня возник вопрос: хочу ли я побыстрее попасть туда, куда меня несут. Может, и не хочу. Даже наверняка не хочу.

А куда, собственно, меня несут? И откуда?

Я вывернула шею, как черепаха, разглядывающая свой хвост, и попыталась осмотреться.

Оказалось, что я это сделала как нельзя вовремя. Я едва успела поймать взглядом отблеск реки, сверкающей в лучах Четтана, словно начищенная медная пластинка, и река тут же скрылась за поворотом дороги. Отблеск получился прощальным, потому что за поворотом дорога нырнула в лес. Если бы я не увидела реку, мне пришлось бы ориентироваться по солнцу и строить догадки. Теперь же я точно знала, что нахожусь на западном берегу реки, которая так и осталась для меня незнакомой. Я даже к воде не подошла, а переправили меня через реку и вовсе в мешке и без сознания. Или в мешок меня упрятали на этом берегу?

Что-то я не о том думаю. Какая, хрен, разница, где меня сунули в мешок?

Дорога была неширокой, но хорошо утоптанной. По обе ее стороны стеной стоял лес. Четверо носильщиков шагали в середине растянувшегося цепочкой отряда – во всяком случае, и впереди и позади я видела тех самых молчаливых воинов, которые прикончили Цуку и захватили меня в плен. Меня и вулха… если он, конечно, жив. И Ветра, надо полагать, тоже. Хотя конь – не пленник, конь – добыча.

Что-то я опять не о том думаю. Какая, хрен, разница между пленником и добычей?

Мысли в моей несчастной голове расплывались от боли. Я закрыла глаза – все равно я пока ничего нового не увижу. Лес, дорога, равнодушные спины захвативших меня людей впереди и такие же равнодушные глаза, если обернуться назад. «Не о том думаю»… а о чем надо думать? У меня появилось стойкое ощущение, что одна из расплывчатых, перемешанных с болью мыслей была нужной и важной. Но именно она, как водится, все время ускользала.

Что-то я подспудно знала такое, что могло прояснить мое нынешнее положение. Но вот что?

Меня особенно неудачно встряхнуло, я прикусила себе язык и мысленно выругалась. Зато – хоть тут повезло! – нужная мысль от толчка выпала мне на ум, как монета в подставленную ладонь.