Элисон Бэрд - Камень звёзд

— По-детски, глупо, невероятно. Знаю! Именно так и я поначалу думал. А теперь не так уверен. Царь Зимбуры хочет получить Камень. Он считает Камень знаком своей судьбы, и думает, что Камень поможет ему править своим народом — не говоря уже обо всех нас. Теперь царь знает, куда увезен свиток.

— А твое воображение тебя обгоняет.

— Ты так думаешь? Пару недель тому назад в Академию проникли двое зимбурийцев. Я был в трапезной, когда подошел служитель и сказал нам, что какие-то чужие люди ищут библиотеку. Это были полукровки. Их выбрали, потому что вид у них не слишком зимбурийский, но я различаю. И одного из них я точно узнал. Это метис, зимбуро-мохарец. Я его видел на Яне, он шел в строю зимбурийских солдат. Ты можешь мне прямо в глаза сказать, что здесь нет связи?

— Ерунда. Все иноземцы на одно лицо. — Каитан осушил кубок. — Давай лучше об этой твоей девушке, святой в процессе становления. Вот она меня действительно интересует.

Он ухмыльнулся. Дамион досадливо застонал.

— Она не святая, и не моя девушка. Как мне надоело, что ее так называют! «Отец Дамион, ваша девушка снова опоздала на занятия. Отец Дамион, ваша девушка стукнула по дароносице и разбила ее». Лорелин ничего такого со зла не делает, но она здоровенная девка и неповоротлива, как бык в посудной лавке, бедняжка.

— Она все еще слышит «голоса»?

— Время от времени, но ей было сказано ни с кем об этом не говорить. Странно другое: если не считать этих голосов, она вполне в своем уме.

— А сумасшествие здесь может быть вообще ни при чем. Врачу ее показывали? Может, у нее со слухом что-то.

— Знаешь, я об этом не подумал, — признался Дамион. — Спасибо, Каит. Попрошу сестер, чтобы они это организовали.

— А насчет царя Халазара — так пусть себе получит этот свиток! Если хочет плыть к северному полюсу за Камнем, которого никогда не было, так флаг ему в руки. Может, он сделает нам любезность и погибнет в кораблекрушении. Из арктических экспедиций возвращается далеко не каждая. Но если тебя действительно так тревожит этот потрепанный кусок пергамента, так возьми его и сожги, и делу конец. Я лично не вижу, чего тут стоит бояться. Нет ни одной реальной причины думать, что Камень — не миф, вроде всех прочих мифов, которые элей скармливали нашим темным предкам. Дело все в том, дружище, что ты хочешь, чтобы в этих рассказах была доля правды, и ты теперь запугиваешь сам себя.

Наступило молчание — Дамион обдумывал, что на это сказать.

— Мы уже не мальчишки, Дамион, — добавил Каитан. — Нас учили читать любой текст — и даже Святую Книгу — глазами разума. А разум скажет тебе, что я прав.

— Но мы священники, Каит, и наш долг — некоторые вещи принимать на веру, — возразил Дамион. У него закрадывалось подозрение, что друг вполне прав, но так легко сдаться в споре он не мог.

Каитан снова покачал головой.

— Век Веры миновал, Дамион. И если мы, клирики, этого не поймем, то останемся позади. Посмотри на нас — ходим в этих архаичных рясах, произносим обрядовые слова на мертвом языке. Мы — реликты ушедшей эпохи, вот кто мы. И наши верования — тоже. Например, Бог и Небо — ты действительно веришь в пожилого бородатого господина, сидящего на облаке?

Дамион вытаращил глаза:

— Нет, но…

— Вот именно. Божество — это, скажем так, абстрактная идея. Эта идея блестяще служила нам несколько тысяч лет, но мир изменился со дней Орендила.

— Каитан! — воскликнул Дамион. — Не хочешь ли ты сказать, что ты утратил веру?

— Нет, этого я не говорю. — Он улыбнулся, но глаза его избегали взгляда Дамиона. Глядел он в свой пустой кубок. — Никоим образом. Но надо идти в ногу со временем. Нельзя все понимать так буквально. Ты же сам только что говорил, дружище: если не научимся пускать в ход мозги, то так и будем всегда бояться затмений, или затевать войну из-за священных булыжников, или верить, что девушка, у которой в ушах шумит, — святая. Кто только что насмехался над молнией Орендила?

— Но я же не имел в виду… то есть… ну… — залепетал Дамион.

— Теперь понимаешь? — развел пухлыми ладошками Каитан.

Дамион смотрел в пол.

— Думаю, ты прав, — сказал он наконец.

— Ладно, ты не обиделся?

— Да нет. Ты ничего такого не сказал, чего я сам себе не говорил бы.

Но вышел Дамион со свинцовой тяжестью на сердце.

Стояла лучшая пора осени. Примерно с месяц погода на восточном побережье Маурайнии держалась по-летнему мягкая, деревья и луга еще не тронуло заморозками, густой воздух был почти неподвижен. Большие задумчивые кучевые облака плыли по небу, как корабли с провисшими парусами во время штиля, далекие холмы и горы затянуло синеватой дымкой Потом задул северный ветер от Риалайн. Он схватил медленные облака и погнал по небу, а под их бегущими тенями сухие сжатые поля будто пытались подняться с места, подхваченные тем же приливом. Солнце побледнело, тени стали резче деревья меняли зелень на алое и золотое, сверкая в лучах солнца неограненными драгоценностями. Лето покинуло страну.

С его уходом завяли последние цветы, ветер зашелестел в окостеневшей стерне на полях. Перелетные гуси оглашали ночь высоким тоскливым криком, медведи и мелкие землеройки искали себе расщелины для зимовки. В деревнях, где жители еще придерживались старых обычаев, зажигали огромные костры, чтобы осветить ночь, били в горшки и кастрюли и подвешивали на окнах фонари с мордами гоблинов, чтобы отпугнуть блуждающие тени. Это время года, когда жизнь земли уходит и засыпает, называется еще временем мертвых. Даже Королевская Академия, бастион здравого рассудка, не устояла перед переменами. Беспокойный ветер бродил по каменным зданием стаей не знающих покоя призраков, отдергивая шторы с окон, хлопая дверьми, листая открытые книги, оставленные на столах. И пробуждая суеверия.

— Снова принц ходит, — объявила одна студентка, когда группа шла через главный двор Академии стайкой диких голубей. Короткие пелеринки развевал ветер.

— Принц? — переспросила Арианлин, глядя на нее. — Что еще за принц, Венда?

— Призрак Морлина — сына короля Андариона, — ответила девушка. Какие-то пугливые нотки слышались в ее голосе. — Помните, тот, который погряз в черной магии, когда был жив.

— Черная магия! Чушь собачья! — воскликнула Дженет Луговина. Она была одной из самых разумных и рассудительных студенток — дочь магистра.

— Это правда, — вмешалась Белина Белая. Глаза ее, зеленые, как крыжовник, и чуть навыкате, были наполнены страхом. — То есть насчет призрака. Мне тоже рассказывали. В развалинах замка он всегда одет в доспехи паладина. А в часовне он в рясе монаха с надвинутым клобуком, а под клобуком — только темнота и два глаза, как горящие угли…