Марина Добрынина - Весеннее обострение

— Что? Ты, морда наглая, растудыть тебя в тудыть, сидит тут, важный как сто свиней! Типа смелый, да? Отобрал у бедной девушки магический предмет и выеживается всяко-разно, не боясь по морде получить!

Он злорадно так ухмыльнулся и махнул рукой. В следующее мгновение мне в лицо мой тапок прилетел. Сколько народу этим самым тапком по морде получало, не счесть. А я вот никогда. Да собственно и сейчас не получила. Это не удар был, он просто об мое лицо полет затормозил, не больно, но неприятно-то как! И удивительно! Этот маг вернул мне мой магический предмет? Он сумасшедший? Или дурак? Или просто настолько сильный маг, что совершенно не боится, что я нападу? А вот зря не боится! Потому что я нападу! Еще как нападу!

Ну, я и напала. Он небрежным жестом отбил мою атаку. Тапок, как от сильного удара, у меня из руки выбило. Маг что-то тихо сказал, направил в мою сторону два пальца и стул подо мной ожил, в считанные секунды изменил форму и заключил меня в тесные объятия. Как он это сделал? И как защиту мою пробил? А он вообще-то заметил, что на мне защита была? И я, кстати, вот не поняла, он жестовик, как я сначала подумала, или все-таки словесник? Что за странную магию он применяет?

Смотрю, сидит засранец, ухмыляется, весь такой собой довольный и кошка его насмешливо на меня поглядывает, лениво помахивая хвостом. Он что ждет, что я сейчас от ужаса помру? Ну, или по крайней мере в обморок брякнусь? Не дождется!

— А теперь ты надо мной надругаешься? — с надеждой спросила я, придав лицу выражение клинического идиотизма. — Только вот поза неудобная. Я сижу, вся такая стулом обнятая, даже ноги толком раздвинуть не могу.

Маг брезгливо поморщился и сделал вывод:

— С Вами невозможно разговаривать.

— Так ты даже не пробовал, — заметила я и, не удержавшись, с тоской покосилась на сиротливо лежащий в углу тапок.

— Ваша спутница, Зулкибарская принцесса, я прав?

— Нет, это моя горничная. Она мне рыбачить помогала — рыбу глушила, чтобы та в ведре не трепыхалась, — соврала я, честно таращась на мага. — Ты бы хоть представился что ли. А то сидит тут, весь такой воспитанный, меня вот хабалкой обозвал, а сам даже имени своего не сказал.

— Кардагол Шактигул.

Я сначала напряглась. Думала, этот засранец колдует. А нет, оказалось, что это он мое требование выполнил и представился.

— Ну, приятно познакомиться, Кардагольчик, — проворковала я и захихикала. Имя звучное, но если вот так — в уменьшительной форме, то очень идиотское нечто получается. Он это тоже не хуже меня понял, поморщился недовольно, рукой махнул и вот я опять в комнатушке этой без окон. Без стула само собой и с тапком… который мне сверху на голову прилетел и по маковке смачно шлепнул. Я думала Иоханна сейчас хихикать надо мной будет, а ни фига! Сидит принцесса зулкибарская с совершенно обалдевшими глазами. Испугалась, что ли так сильно пока одна тут оставалась?

— Ты чего такая перепуганная, как будто тебе вот-вот кирдык придет? — жизнерадостно осведомилась я.

— Ага, кирдык, — задумчиво так отвечает принцесса. Хм… она тут с перепугу умом не тронулась?

— Все в порядке, Ханночка, дядя Кардагольчик совсем не злой. Только, сука, я так и не поняла он жестовик или словесник? Или и то и другое? Интересно, так бывает?

Ханна на меня как на идиотку посмотрела и ответила:

— Бывает. Но очень редко. Как ты можешь об этом не знать? Ты же маг!

— Не забывай, что мне уже под тридцать было, когда я узнала о том, что я маг, — оправдалась я. Хотя это конечно не оправдание. Надо было историю магии учить… или в каком разделе магических наук о таких вот уникумах — универсалах рассказывается?

Право слово, Дульсинея меня удивляет. Я была о ней лучшего мнения. Если уж ее похитили, весьма глупо было считать, что ее погладят по головке и отпустят домой. Ай-ай! Терин с ней разводится, и потому на предложение что-либо сделать за право еще раз ее увидеть, просто пошлет всех куда подальше. Можно подумать, князь ждет — не дождется возможности станцевать на могилке своей жены. Пусть даже и бывшей. Даже если она сделала с ним то, о чем я подозреваю, Эрраде-старший предпочел бы удушить Дульсинею собственными руками, а не доставлять это сомнительное удовольствие кому-то еще.

Как бы ей это объяснить помягче? А также то, что ее нелепые заигрывания с похитителем вряд ли приведут к положительным результатам. Только обозлит его еще больше. Ну видно же по ее физиономии, что издевается! Если уж строить глазки, то так, чтобы это выглядело максимально искренним.

Только я собираюсь прочесть Дульсинее лекцию об особенностях поведения заложников, как княгиня исчезает. Вот уж здорово. А я?

А я что должна делать? А если она ушла навсегда? Нет, паниковать не буду. Не буду и все. Нет, буду! Буду я паниковать! Мне здесь страшно и одиноко. Папа! Я падаю на кровать лицом вниз и начинаю рыдать. Да, я — и рыдать. А что, не могу?

— Вам плохо?

Стоп, что это? Поднимаю от подушки мокрое лицо. Кто там меня отвлекает от такого жизненно важного процесса, как уревывание?

Так, пока я рыдала, свет в этой дыре погас, и я ничего не вижу. Видимо, кто-то добрый решил, что лучше девочке поплакать в темноте. Ну, или то, что я на кровать легла, таким образом свет отрегулировало — не знаю. Во всяком случае, голос я слышу, а его обладателя не вижу. Вообще. Голос мужской, кстати, достаточно молодой. И да, приятный. Ой, я читала про то, что иногда заложники влюбляются в похитителей. Вот мне уже и голос кажется приятным. Что дальше-то будет? Кошмар!

— Кто здесь?

— Я.

Исчерпывающий ответ. Он.

Небольшая пауза, после которой незнакомец произносит.

— Я, кирдык.

То, что кирдык — это я давно уже поняла, а потому молчу, затаив дыхание.

— Но обычно меня зовут Кир. Так, как мне кажется, благозвучнее.

А! Так это имя такое!

— А Вы Иоханна?

А его не смущает то, что он сам с собой разговаривает?

— Вы очень красивы.

Здесь же темно!

— С чего Вы взяли? — строго спрашиваю я. Стоп, я же не хотела с ним разговаривать, но и в самом деле интересно, здесь же темнота, хоть глаз выколи.

— Я вижу в темноте, — отзывается незнакомец, и по голосу я слышу, что улыбается при этом. Ну и что, пусть улыбается, а я вот строго отвечу:

— А я — нет.

Мой собеседник тихо смеется, и вот свет в комнате медленно загорается. Кстати, источник света я так определить и не смогла.

Я уже сижу на кровати, и потому могу наблюдать своего посетителя во всей красе. Мужчина лет так двадцати пяти — двадцати семи от роду, одетый в куртку из странного, чуть поблескивающего материала, рубашку, брюки и сапоги. Почти так одетый, как любит отец, когда неофициально. У незнакомца открытое приятное лицо, улыбающиеся светло-серые глаза с такими черными ресницами, будто они накрашены, чуть искривленный нос, бледные губы и белая кожа человека, давно не видевшего солнце.