Джоэл Розенберг - Путь к Эвенору

— Брен звал меня с собой в Малый Питтсбург, — сказала Эйя. — Как думаешь — ехать?

— Малый Питтсбург — интересное место, — отозвался я. — Он, конечно, грязен и весь в саже — но посмотреть стоит.

— Я не об этом.

— Знаю. — Ее ладошка в моей была теплой. — Ты о том, что иногда надо принимать решения. Брен не станет ждать вечно. Кира когда-нибудь прозреет. Мы должны решить, кто мы друг другу.

Она кивнула:

— Можешь добавить, что и я не стану ждать вечно. Но я спрашивала не о вечности, даже не о будущем. Я спрашивала о настоящем. Кем мы должны быть друг другу сейчас, Уолтер Словотский?

Я погладил пальцами ее руку.

— Друзьями. По меньшей мере.

Она замерла и выдернула свою ладонь из моей. Воздух меж нами застыл, и мне вспомнилось: Эйя, прижавшись щекой к прикладу, твердо держит ружье и плавмо спускает курок — а по боку ее стекает алая влага.

— Товарищами по оружию, — сказала она, и в голосе ее послышался знакомый куллинановский холодок. — По меньшей мере.

— Разумеется! — Я поднял руки в знак извинения. — Навсегда.

Холодок сменился улыбкой.

— Так-то лучше. — Она обхватила ладонями мое лицо и крепко поцеловала.

Когда мы выехали за ворота, Энди начала было что-то говорить, но потом передумала. И слава Богу.

Глава 5,

в которой мы едем всю ночь, а я вспоминаю, как неприятно болит отбитая задница

Не дам сна очам моим и веждам моим — дремания.

Скакать ночью по проселочной дороге поначалу даже интересно. Впереди, изгибаясь и извиваясь, бежит сквозь поля тракт, кони мчатся по нему, минуя деревни, и удары их копыт неровной дробью разносятся в воздухе. Когда-нибудь подберу себе упряжку лошадей с одинаковым шагом.

Было темно, но не облачно. Над головой бледно сияли звезды, окрашивая пейзаж всеми оттенками ночи — от нежнейшего белого до глубокого бархатистого черного. Ночь полнилась звуками: ухали совы, звенели насекомые, тихонько шуршал в камышах и кронах деревьев ветер. От леса тянуло мятной прохладой.

Но все это быстро приелось.

Дорога вела себя, как все дороги: шла прямо, изгибалась и снова шла прямо. Звезды озаряли пейзаж бледным белесым светом, лишая его всех оттенков, кроме намека на болезненно-синий, превращая ночь в подобие старого черно-белого телевизора.

И все время лошади колотили по пыли копытами, иногда облегчаясь прямо на ходу, и тогда в воздухе плыли ароматы мочи и навоза.

Нет уж, «бьюик» куда лучше.

Хотел бы я поменяться глазами с Ахирой. Просто развлечения ради. Зрение гномов уходит в инфракрасный спектр, что не только позволяет им видеть на два цвета больше, чем всем остальным, но и дает огромные преимущества ночью. (Именно поэтому их пещеры чаще освещаются волшебной сталью, чем живым огнем — пламя инфравидящих попросту слепит.)

Двигались мы тихо. Очень соблазнительно поболтать в дороге — но я так и вижу, как некто, лежащий в засаде, с усмешечкой шипит второму, какие мы молодцы, что въехали под деревья, и как нас легко взять. Спасибо, не надо. В тишине мы с Ахирой способны услышать впереди малейший шорох — если он раздастся. И, значит, спастись от беды.

С другой стороны, считай я, что нас действительно ждут неприятности, нас бы здесь не было. Я спокойно спал бы в своей постели вместо того, чтобы трястись на жестком облучке, чувствуя, как на каждом ухабе спинка лупит меня по почкам.

Когда мы подъезжали к Велену, глаза у меня горели от недостатка сна, солнце с ехидной усмешечкой висело над горизонтом, а на юго-западе кружили в воздухе грифы.

Глава 6,

в которой мы сталкиваемся с волками

Меж человеком и львом не бывать договору;

Волк и овца никогда не придут к соглашенью.

Почему всякий раз, когда нужен дракон, его черта с два найдешь?

К грифам мы подъехали хорошо за полдень. Птицы сидели и на туше, и на кукурузном поле вокруг.

Не думая о потраве посевов, Тэннети погнала коня прямо на грифов, заставив их подняться на крыло.

Они не знали Тэннети: часть, конечно, продолжала летать, лениво помахивая крыльями, но добрая половина устроилась на ближнем дубе и подняла гвалт, выкрикивая оскорбления незваным пришельцам — то есть нам. Грифы Срединных Княжеств мельче, чем их родичи с Той стороны (хотя грифов с Той стороны я вживе никогда не видел, так что наверняка не скажу), — они с большую ворону, с отвратительными мясистыми серьгами, нависающими над изогнутыми клювами. Мерзкие твари.

Кости у меня ныли. Я воткнул тормоз и выбрался из повозки.

Перед нами был типичный местный хутор: разъезженная дорога наискось пересекает когда-то прямоугольную вырубку и исчезает в лесу с другой ее стороны. Лес этот мог быть всего-навсего полоской в дюжину ярдов, оставленной для защиты от ветра, но мог и тянуться неведомо куда.

По обеим сторонам дороги тянулась низкая каменная насыпь, поднимая ее над землей фута на два. Я видел насыпи и получше: эта уже кое-где просела. Впрочем, не моя забота: пусть об этом болит голова у барона и сборщиков податей. Считается, что это их дело — следить, чтобы крестьяне содержали колодцы и дороги в порядке.

За дорогой стояла бревенчатая, обмазанная глиной хижина. Из других построек — огражденный выгул, хлипкий курятник и, как повсюду, каменный колодец. Внутри хижины было какое-то движение — это стоило запомнить, но сперва я хотел взглянуть на корову.

Или на то, что от нее осталось. Волки хорошо поработали, а грифы приложили немало труда, чтобы довершить начатое. Они — то есть волки, потому что грифы не едят свежатину — оттащили тушу на тридцать футов в поле, причинив молодой кукурузе куда больший ущерб, чем Тэннети с ее конем.

Теперь корова превратилась в вонючее, кровавое, покрытое мухами месиво.

Как ни странно, я испытал облегчение. В свое время, изучая мясопроизводство, мне пришлось забить немало коров, и самое неприятное в этом процессе — собственно забой и самое начало разделки. Тебе дают пневматический молот — это нечто вроде тупорылого дробовика, — соединенный шлангом с компрессором, ты его приставляешь корове ко лбу и жмешь на спуск. Давление воздуха посылает молот — то есть просто поршень, — и тот бьет корову по черепу, достаточно сильно, чтобы она отключилась как минимум; чаще же пробивается кость. В этот момент поднимаешь ее крюком, режешь и даешь крови стечь.

Грязная работа, но всего через несколько минут то, с чем ты имеешь дело, перестает быть похожим на корову и превращается в части туши. Куски мяса, внутренности, язык. И в сторонке — дожидающаяся обработки шкура.