Виктория Абзалова - К вопросу о добре и зле

— Дык, ты гля — бабы какие! Самый сок!

Скар махнул плетью в сторону трех пленниц, которых они привезли: высокой статной женщины лет тридцати пяти, жмущейся к ней совсем еще молоденькой девушки лет пятнадцати и невразумительной невзрачной особы с мышиным цветом волос.

— Ты тока гля! — атаман сгреб девушку за косы, разворачивая лицом.

Женщина дернулась, но ее оттолкнули обратно.

— Свежа, как роза! И бутончик еще наверняка целенький, — Скар скабрезно подмигнул невозмутимо-холодному Ворону, — Тебе! Подарок!

— С бабами боле менее все ясно, — скептически выгнутая темная бровь так и не опустилась, — А это что?

Взмах бархатных ресниц обозначил, что Ворон имеет в виду, — отдельно от женщин стояли оставшиеся трое пассажиров почтовой кареты: упитанный купчик, пожилой мужчина с вдумчивым мягким лицом и юноша лет восемнадцати с разбитой головой.

Бандиты — аристократ и атаман отошли, и до пленников доносились только обрывки фраз. — …жирный… бабла до хрена… — …сгодится… учителя с юнцом… куда хочешь… не наваришь… ехал на службу наниматься… денег нет, а гонору… — … Одноглазому Винни впарить… — … не лох… на такую лажу… не купится…

В этот момент юноша словно очнулся. Он толкнул старика, на которого опирался, на разбойников, выхватил у одного из них из-за пояса нож, тут же всадив его в хозяина, вывернулся, оставив в чьих-то руках кусок рубашки, и бросился к раскрытым воротам. Ему почти удалось прорваться: между ним и свободой стояли только Скар и Ворон…

Скар еще доставал саблю из ножен, когда Ворон резким рывком уже выдернул узкое лезвие из груди беглеца. В лице его не дрогнула ни единая жилка.

— Я же говорил, денег нет, а гонора — выше головы. И ума нет, — заключил он, спокойно вытирая клинок, — Заканчивай здесь. Дело обсудить надо.

Тот, кого называли Вороном, открыл глаза. Опять этот сон. Сон, преследующий его уже несколько лет с Городской больницы славного города Роя.

Ему снилась Башня, огромная, черная с идеально гладкими стенами, казалось выточенными из одного куска камня, вонзающаяся в небо хищными зубцами.

Исходившая от нее мощь пригибала к земле, но отзывалась в крови чудовищно-прекрасной музыкой, заставляющей все его существо вибрировать в извращенном пароксизме наслаждения. Он шел по широкому мосту, поднимался по огромной лестнице в пустынный зал с аспидно-черными зеркальными стенами. Тронный зал. За стенами нарастал гул: стук тысяч марширующих ног, лязг тысяч мечей, крик тысяч глоток.

Подкрепленный ЕГО волей. Гул, означающий гибель сотен тысяч… гибель мира… Он смотрел с высоты на огромную армию и в приветственном вопле слышал свое имя…

Умопомрачительная сила, словно два крыла, разворачивалась за его спиной…

Этот сон вызывал в нем и ужас и восторг.

Но сегодня сон оборвался на середине, и он так и не смог подняться по лестнице.

Ворон сел, плеснул в чашу лучшего анкарионского вина. На другой стороне огромной кровати, свернувшись клубочком, спала заплаканная девушка.

Свежа, как роза… Действительно. Хотя он бы предпочел иметь дело с ее матерью или даже гувернанткой, — все лучше, чем насмерть перепуганная девственница. Надо избавится от нее поскорее… герой еще объявится…

Что же его разбудило?

Ворон встал, — ноги тонули в ворсе ковра, — накинул халат на обнаженное тело и вышел.

Внизу, в общей зале, все еще продолжалось гуляние. Стоя на галерее, он наблюдал за перепившейся братией. Аристократка была здесь и выглядела так, словно уже умерла. А вот гувернантка наоборот: оживилась, даже похорошела и, похоже, была совсем не против повеселиться в такой компании. Напротив господского стола, занятого в данный момент Скаром, пленницами, бароном по кличке Козырный Туз, и двумя атаманами Лысым Диком и Покойником, стоял старик, которого днем Ворон принял за учителя, и играл на скрипке…

Вот, что оборвало его сон!

Мелодия была пронзительно-тоскливая, как будто отчаявшаяся одинокая душа искала приюта…

— Эй, — Скар оторвался от прелестей преобразившейся гувернантки, — прекрати! Как кота за яйца! Если хочешь остаться при своих…

Похоже, они с музыкантом порядком надоели друг другу.

— Пусть играет…

Сказано было негромко, но его услышали. И не возразили. Коронованному барону не возражают. Особенно такому, как Ворон, заменившему Ройса Весельчака, года два назад поцеловавшегося с плахой. Нравится — пусть слушает, — кто здесь без своих жуков в голове…

При звуках властного голоса пожилой музыкант поднял голову, и на миг его глаза из-за стекол очков встретились с пронзительно-черными глазами вольного барона, стоявшего наверху в небрежно накинутом на голое тело алом халате и с чашей в руке. Поклонившись, он исполнил этюд до конца, а когда снова посмотрел на галерею, она была пуста.

Прежде, чем уйти к себе, барон подозвал одного из бандитов, который был боле менее трезвым и приказал:

— Завтра проводишь скрипача и отдашь это, — тяжелый кошель перекочевал из рук в руки.

Через два дня геройское трио вступило на ничейные земли. Точнее, ничейными можно было считать уже все территории на расстоянии дневного перехода от Дейла, но в этот день, сами того не зная, они пересекли черту, которая на официальных картах обозначала границу Танкареля. Полдень давно миновал, когда подмытая дождями дорога — а здесь еще были и деревни и дороги, — вывела их к очередному поселку.

Тоже заброшенному. Здесь по крайней мере не было такой разрухи, хотя аккуратно заколоченные ставни и двери производили не менее гнетущее впечатление. Эльф как-то беспокойно оглядывался, как-будто чувствовал неприятный запах, но никак не мог определить его источник.

— Что-то не так, — уронил Райнарт.

— Надеюсь, тут мы ночевать не станем, — зябко повела плечами Гейне, направляясь к колодцу и сталкивая ведро, пока он и Эледвер осматривались: по ее мнению не так было все.

Герой согласно кивнул и свернул к единственному дому, чья дверь вроде бы не была заколочена. Мелигейна провернула ворот, но не успела она зачерпнуть в пригоршню воды, как подскочивший эльф резко ударил ее по руке, опрокидывая ведро обратно.

— Что такое?

— Смотри.

Он начертал над колодезным срубом резкий изломанный знак. Ничего не произошло.

— И?

— Вот именно. Эта вода мертва и ее нельзя пить.

Гейне побледнела, осознав какую глупость только что не совершила. В это время вернулся Райнарт, не объясняя и не рассказывая, что обнаружил, молча сделал знак следовать за ним из деревни, не задерживаясь. Сообщение о колодце его не удивило: люди отсюда не ушли, — они просто умерли. Не сразу: заколачивая дома, хороня умерших в общих могилах и упорно сопротивляясь непонятной напасти. Последний так и лежал в приготовленной для себя домовине, хотя опустить ее в заранее вырытую могилу и закопать было уже некому. Стоило бы отдать эту последнюю дань мужеству, но Райнарт почему-то не хотел беспокоить принцессу и сообщать, куда именно делись жители деревни, поэтому только разбросал солому и поджег, прежде, чем они спешно покинули поселок. Когда слабый ветерок донес до тонкого обоняния эльфа легкий привкус гари, Эледвер обменялся со спутником короткими взглядами: ему ничего говорить и не нужно было, он все давно понял и сам.