Ева Софман - Та, что гуляет сама по себе

Таша сощурилась, глядя на большое и рыхлое облако, подкрадывавшееся к солнцу по небесной прозрачности.

Странно, но ей было как-то… спокойно. Даже ком в груди, казалось, растворился, и бездна тревог и страхов исчезла, уступив место тихой глади привычных мыслей. И почему-то смутно казалось, что не просто спокойно — а спокойно именно рядом с ним… А, может, просто выглянувшее солнце подняло настроение?

Хотя что-то подсказывало Таше, что это скорее солнце выглянуло потому, что у неё настроение поднялось…

"Интересно, так и будем молчать?"

— На самом деле здесь не самое подходящее место для разговоров, — ветер донёс ответ на незаданный вопрос. — Здесь и мысли порой материальны, не то что слова.

Таша покосилась на клирика, уже ничему особо не удивляясь, пожала плечами и вновь подняла глаза к небу. Чем-то на бабочку походящее облако безмятежно скользило по лазурной глади. Очертания его всё время менялись — вот уже не бабочка, а клевер… а вот и лицо какое-то вырисовывается… а теперь на собачью морду чем-то стало походить…

Её наблюдения за облачными метаморфозами самым бесцеремонным образом прервало исчезновение объекта наблюдения. Просто в какой-то миг облако вдруг дрогнуло и исчезло, будто его и не было — чтобы спустя пару секунд вновь появиться совсем в другой стороне.

"Даже облака ксаши какие…"

Мигом утратив всё созерцательное настроение, Таша, вздохнув, закрыла глаза. Вставшая перед ними темнота была розоватой, с плывущими в ней яркими пятнами: солнце пробивалось даже сквозь сомкнутые веки.

Оставшееся привальное время девушка твёрдо решила скоротать в столь необходимом юному организму блаженном сне.

— Пф, уже не чаяла оттуда выбраться!

— Напрасно, — покачал головой дэй, — мы ведь зла не таили.

Таша оглянулась. Мирно цветущая Пустошь осталась позади, — совсем, казалось бы, небольшая, — и на том конце, позолоченные катящимся к горизонту солнцем, сияли берёзовые кроны. Вот только Тракта за ними не было, и Приграничного тоже: верещатник плавно переходил в бескрайние равнины разнотравных лугов с редкими перелесками. Звёздочка уверенно мерила копытами широкую пыльную дорогу — добротно изъезженные тележными колёсами две колеи, разделённые узкой зелёной полоской ромашек и подорожников. Впереди маячили пёстрые крашеные крыши небольшой деревеньки.

— Это Потанми, надеюсь?

— Скоро проверим.

— Как?

— Думаю, нам должен попасться указатель.

Указатель вскоре действительно попался — вместе с раскинувшимся подле него сенокосным лугом. Таша только вспомнила, что в Равнинной сенокос начинается седьмого, а их с луга уже радостно окликали деревенские, не так давно кончившие сгребать сено в валы и как раз прервавшиеся: кто на поздний обед, кто просто на отдых. Разнаряженные в ситцевые платья девицы прервали заведённую песнь, парни в пёстрых рубахах убрали от губ флетни. Почтенный седобородый старец, — деревенский староста, как выяснилось, — прокряхтевшись хорошенько, согласно законам гостеприимства прокричал усталым путникам приглашение присоединиться к их отдыху и не побрезговать скромной деревенской трапезой, отведав пшенки с маслицем. Лошади, если надо, корма зададут, а уж напоят так точно…

После секундного раздумья Таша кивнула дэю, дожидавшемуся её решения — и пару минут спустя уже уплетала за обе щеки пшеничную кашу под жалостливыми взорами деревенских баб: в Прадмунте соседкам тоже только дай было поохать о её нездоровой худобе, бледности да прозрачности. Звёздочка, охотно выхлебав предоставленное ей ведро воды, с высочайшего позволения старосты целеустремлённо направилась к сенным валам — каждый в сажень высотой. Дэй от пшенки отказался, однако колодезной водички с ломтём свежевыпеченного хлеба вкусил с удовольствием, после чего вступил в разлюбезную беседу с деревенскими мужиками во главе со старостой.

— Откуда и куда путь держите, святой отец? — спросил один.

— Из Озёрной в Заречную направляемся.

Мужики закивали, вполне удовлетворённые ответом.

— А девочка вам кем приходится? — вдруг поинтересовался староста.

— Племянницей, — без промедления отозвался дэй, заставив Ташу поперхнуться пшенкой.

"…а чего ты хотела, — фыркнул тоненький голосок, — честного "случайная попутчица" и косых взглядов в ответ?"

— Из господ, видать? — продолжил старик. Видимо, шёлковое платье и бархатный плащ, — даже в столь ужасном дорожном состоянии, в каком они ныне пребывали, — произвели должное впечатление.

Дэй кивнул. Староста задумчиво потеребил длинную бороду и прокашлял:

— Мар, а Мар!

Полная темнокудрая девица в алом сарафане прервала прицельное перебрасывание шутками с молодыми людьми, баранами толпившимися вокруг:

— Да, дедушка?

— Порадуй знатных гостей песней какой-нибудь. Не из народных, а из легенд старинных… или из своих… Маришка у нас песни складывает, — с нескрываемой гордостью пояснил старик, — видать, в племянницу мою, свою тётку-менестреля пошла. Недаром та и лютню свою ей оставила, когда померла… Пара менестрелей, которые к нам забредали, Мару в ученицы забрать порывались, только я не отпустил — она одна у меня осталась. Детей всех раньше срока смерть прибрала, из внуков только она… Вот как и меня смерть навестит, пускай идёт, куда захочет. Недолго ждать осталось.

— Не девичье это занятие, по тавернам разгуливать, дома-семьи не имея, — буркнула Ташина соседка, — грузная баба в синем головном платке, — но её никто больше не слышал и не слушал.

Маришка ломаться не стала, только попросила кого-нибудь сбегать за лютней. Отослали юркого мальчонку: тот обернулся минуты в три, казалось, даже не запыхавшись. Осторожно и бережно, как величайшее сокровище, передал лютню хозяйке, и девушка, подкрутив колки, приласкала пальцами струны, отозвавшиеся нежной россыпью звуков.

Мара запела почти сразу, и органично, как дыхание, вплёлся в переливы мелодии её низкий и мягкий, будто бархатный голос:

Как следы на песке, время смоет минувшие дни —

Только память не ввергнуть в забвенье. Увижу ли снова тебя?

Без тебя мне — лишь тьма, лишь померкшие тускло огни…

Но могу ли тебя я вернуть? Ты в иные подался края.

Даже в самой глубокой ночи светят тысячи звёзд,

Только ярче их всех светит сердце моё. Я сияю во тьме,

Я горю для тебя, и лечу — ведь надежда живёт,

Я взлетаю всё выше — в заоблачный путь, что откроется мне.

Я увижу звезду, что вдруг имя моё назовёт,

Я услышу вновь голос знакомый и песню родную — твою.