Виктор Поповичев - Транс

– Помру я скоро… Но ты крышу-то поправь… Натруди тело, а ночью… Ночью получишь волю.

Милка, видимо, догнала Жорку – послышался вопль.

– Этой ночью сам ступай в лес. Иди прямо через сарай. По грядкам… Наступай и не бойся.

– Объяснили бы, – сказал я, не прекращая работу. – Можно ведь и умом тронуться.

– Объяснит твой приятель. Он больше знает.

– Вы бывали там? – Я, не поднимая головы, следил за старухой.

– Сейчас – редко. Здоровье не то, – ответила она.

– Кто еще знает о… Том мире?

– Немощным туда дорога закрыта. Другие… Другие знать не хотят. Писала умным людям, упрашивала… Свихнувшейся считают… Не всякий и попадет, даже если захочет. Корысть мешает, как Дятлу. Понимаешь меня?

– Стоценко… Вы можете его разбудить? Хотелось бы поговорить с ним здесь. Чтоб все знакомо было… Не отвлекаться. Там глаза разбегаются, а здесь было бы удобнее.

– Не получится его будить – не хочет он сюда. Он и в могилу себя закапывал – думал, задохнется и останется Там навечно… Скажи ему, пусть не глупит. Его тело нуждается в пище. Теперь и тебя, пока будешь Там, придется молочком прикармливать. Но, сударик мой, денька через два возвернись. Возвернись, сударь, и приятеля прихвати – есть что сказать вам, пока меня ноги носят. Да запиши, что увидишь… Может, тебя, молодого, и послушают, не назовут дураком, как меня.

– Раз такой разговор, – я прислонил топор к бревну и глянул бабе Ане в глаза, – откровенный разговор, как я понимаю… Олигофрению вы лечите?

– Прочтешь бумаги, что в сундуке, – разберешься. Там много чего по травам… Так ты обещай мне, что не больше трех дней Там… Хоть на полчаса возвернись с приятелем. Скажи, что травки надо позарез попить, чтоб и дальше в ящике своем… Не шутка это.

– Сундучок ваш больших денег стоит. Может, надо чего. Я, как старатель, откажусь от своей доли, – предложил я, подумав, что в заинтересованности сундучком у меня есть своя корысть: как бы не помешало это моим путешествиям в Тот мир.

– Помощь, говоришь? Ну что ж… Вели мне книжек хороших прислать. Только пусть не просто так, лишь бы отделаться, а что-нибудь… Сартра, например. Или Маркузе, Дейчера, на худой конец.

Подгнившее бревно все же заменил, но провозиться пришлось до позднего вечера. Копеечная работа, а удовольствие получил такое, словно не бревно заменил, а дом выстроил, – и с этого угла гляну на выпрямившуюся крышу, и с той стороны зайду – приятно.

– Дело есть, пойдем на озеро, – шепнула Милка, пройдя мимо, и начала поправлять развешанное на веревке белье. Хоть бы глянула в мою сторону, улыбнулась.

На озеро, так на озеро.

Лес… Никто и никогда до конца не подсчитает количество пользы, получаемой от общения с травой, кустами… Даже голоса насекомых и других лесных тварей целебной силой просачиваются в наш организм и разрушают болячки, не причиняя боли. Не говоря уже о запахах… Какие духи могут сравниться с ароматом земляничной поляны!

Милка догнала меня у самого озера:

– Баба Аня отдала еще одну кипу бумаг… Она все мне рассказала. Но я не понимаю: зачем ты решил лежать в ящике, как Стоценко? Нужно это тебе? – Милка схватила меня за руку. – А как же я? Почему ты избегаешь меня?

– Будешь поить меня молоком, – сказал я, отвечая на движения ее пальцев в моей руке. – У меня будет надежный тыл. – И сжал ее холодную ладонь. – И я не избегаю тебя.

– Господи, боюсь… Боюсь, что этот вечер – последний. Успокой меня… Поцелуй…

Как она не похожа на официантку из «Посоха»… Никогда не думал, что черные глаза могут быть зелеными в свете луны. Где моя железная воля?..

В дальней дали ухал филин, пахло папоротником и прошлогодними листьями…

– Что теперь будет? – Милка дернула меня за ухо… – Боюсь, что сойду с ума… Буду поить тебя молоком и жить около ящика. Сделаюсь дряхлой и морщинистой, как баба Аня.

– Милка, бросим все и поедем в Питер. «Посох» хорошо заплатит за бумаги из сундучка. Куплю тебе алмазное колье…

– Поцелуй меня, Поляков.

– Завтра сходи к нашему тайнику и напиши Василию, чтоб прислали человека за бумагами для «Посоха»… Не пройдет и двух дней, как я притащу к бабе Ане Стоценко на покаяние… За уши притащу… Милка, мне хорошо с тобой, но… Но надо довести дело до конца – я обязан разобраться в механизме метаморфоз. И все. И мы катим в Ленинград. И можем обвенчаться в церкви, перед официальной росписью… Найдем какую-нибудь старенькую покосившуюся церквушку, подкупим попа и ночью совершим таинство венчания. Как ты, согласна?

– Серьезно? – спросила Милка удивленно. В ее зрачке утонул блик лунного света. Странно, но глаза перестали быть зелеными.

– А что? Женятся – нормальные люди, конечно, – только один раз. Почему бы не сделать так, чтоб навек в памяти осталось.

– Ловлю на слове. Чтоб непременно в дряхлой церкви и чтоб поп был подкуплен!.. А ты говоришь, стар! Господи, хорошо-то как!.. А мне только так и нужно – чтоб с вывихом, но празднично.

– Раздобудем телегу, набросаем в нее рябиновых веток с ягодами, – фантазировал я.

– Ну, е-мое! Чувствовала, знала, ты тот – мой!

Честно говоря, мне больше нравится простота, но сейчас в ночном лесу захотелось выдать что-то необычное для моего характера, например почитать стихи. Но в голову лезли школьные, из учебников литературы.

Мы шли медленно, поминутно останавливаясь, чтобы прижаться друг к другу, пошептаться, словно кто-то мог услышать нас.

Старуха поджидала нас на крылечке.

– Ночь-то какая, – вздохнула она. – Комаров нет, и теплынь. Благодать… Соколику передай, пусть не противится.

Думал, не усну после лесного свидания с Милкой, но ошибся – едва прислонил голову к подушке, так с ходу и уснул.

Стоценко ждал меня там, где мы расстались с ним прошлой ночью.

– Приветствую короля джунглей! – Я, озираясь, приблизился к нему, и мы пожали друг другу лапы. – Чертовски хочется прыгать по деревьям, например, – сказал я, почувствовав, как напружились мышцы.

И прыгнул… Дуб толстый, сучки крепкие, и их много. Дивился точности каждого своего движения.

Как приятно вот так… с ветки… на ветку, с ветки на ветку… Такое впечатление, что весь состою из расплавленного удовольствия.

– Мираж… Постигай быстро и не трать лишних мозговых клеток.

– Ты о чем? – не понял я, опускаясь на колени перед странным желтым цветком, похожим на колокольчик.

– Нет ничего этого. – Стоценко развел руками и присел в траву передо мной. – Нет физических прыжков. И мышц нет, и обезьяны нет в тебе, вернее, в твоем настоящем теле.

– А как же я по деревьям прыгал? – Я протянул Стоценко свои когтистые, волосатые лапы.

– Смотри. – Стоценко – что за наваждение? – говорил с закрытыми глазами и ртом. Не шевелились у него губы. Чревовещатель, что ли? – Сейчас я превращусь в птицу.