Виктория Иванова - Два–в–одном

Я опустила глаза вниз и подавилась следующей мыслью. Да. Мыслью тоже можно подавиться, как оказалось. Лежала я на полу в какой-то разгромленной комнате. Судя по всему — тут что-то долго жгли и работали отбойным молотком. Во всяком случае — разрушение впечатляло.

Как и обстановка. Эдакое подражание под старину. Тяжёлая (поломанная) мебель, драпировки на стенах (порванные на тряпочки)… Тут что, орда Мамая пробегала?

Со стоном я приподнялась на локтях и кое-как села. Спину ощутимо оттягивало назад, словно к ней что-то прицепили. И из-за этого пришлось сидеть, чуть наклонившись вперёд. На лицо упали волосы и я, откинув их назад, вскинула голову и уставилась на сидящего напротив чумазого и побитого… парня?! С вздыбленными чёрными крыльями за спиной… Я недоуменно тряхнула головой. Парень проделал то же самое.

Ой… Это… ЗЕРКАЛО!!!!

Бум — голова со стуком соприкоснулась с полом, и я вновь откатилась в глубокий обморок…

Следующее пробуждение было не столь приятным. Ко всему прочему добавился саднящий затылок. Все. Не буду больше стукаться головой о пол. Неблагодарное это занятие. Да и не помогает, откровенно говоря… Мысли, осторожно выбравшись из закутков вихрем закружились в голове. Значит… значит, я умерла? И это — предсмертные глюки? На рай просто ни в какую не тянет! А иначе как это все объяснить? Перемещением душ? Не смешите меня, мне сейчас не до смеха…

Хотя… Я же всё помню! И мерзкий день, и удар… И вот теперь…

Блин, ну не могли мне женское тело дать, да?! Ещё и крылатое! «Не везёт» продолжает действовать. Видимо — это состояние души, а иначе как это назвать? Только всеобщей пакостью.

Ладно, лежи, не лежи, а делать что-то надо. Я снова села и с интересом стала рассматривать себя в чудом уцелевшем огромном зеркале.

Парень. Лет двадцать пять — двадцать семь. На вид, я имею в виду. Белобрысый. Точнее сказать не могу — весь перемазан сажей и расцвечен кучей синяков и ссадин. Крылья. Большие. Чёрные. Тяжёлые. Немного общипанные и подпалённые по краям. Не знаю, можно ли на них летать, и пробовать пока не собираюсь. Глаза ярко-изумрудные. Никогда таких не видела. Такое впечатление, что не настоящие. Линзы? Не знаю.

Одет во что-то мрачно-грязно-порванное. Когда-то это были штаны, рубашка и плотная куртка или пиджак… А! Тогда это камзолом называлось, так что ли? А сапоги на мягкой подошве и с мягким голенищем, прихваченным на середине ремешком. Неудобные. Пояс. Вроде все…

Постанывая и поминая по батюшке и матушке всех и вся, я осторожно поднялась на ноги. Пару раз покачнулась, привыкая к странному балансу, и чуть встряхнулась, окончательно приходя в себя. Крылья помимо моей воли сложились на спине довольно компактным и тёплым плащом. Под ногами валялся поломанный то ли посох, то ли какая иная деревянная штуковина.

Я прислушалась к себе и поняла, что очень хочу есть и пить. Поэтому, аккуратно переступая через раскиданные то тут, то там обломки вышла в покосившуюся и висящую на одной петле дверь.

В коридоре прошла та же орда. Во всяком случае, разгром наличествовал. Вот ведь, варвары! Такую красоту разнесли! Они что, это строили? Сомневаюсь. Иначе бы точно рука не поднялась. Поглядев налево и направо, я зажмурилась, повернулась на месте и отправилась в ту сторону, к которой развернулась лицом.

Вскоре коридор закончился широкой лестницей, ведущей на первый этаж. Во всяком случае, дальнейшего продолжения спуска я не увидела. Заглядевшись на украшенный невесомой резьбой потолок во время спуска, я едва не сломала себе шею, запнувшись о валявшийся на ступенях посох типа дрын.

Вскрикнув, я полетела вперёд, выставив руки в попытке смягчить падение. За спиной пару раз заполошно хлопнули крылья, принеся больше пользы. Во всяком случае приземлилась я гораздо мягче, чем планировалось. Уф, хоть в чём-то мне повезло…

Бац! По голове прилетело забытым посохом. Да что б ему об коленку сломаться!!

Я ухватила наглую дровеняку, горя желанием обломать её о первый же попавший угол. Руку пронзило странной болью, словно в ладонь кольнуло иголкой. Нифига! Всё равно сломаю! Не все ж мне одной страдать! В руку ещё раз кольнуло, но я, упрямо стиснув зубы, направилась к так заманчиво выглядящим перилам широкой каменной лестницы. Все, мне надоело! Вот сейчас сломаю — и сразу успокоюсь… Успокоюсь…

От посоха по руке стало распространяться тепло. Такое, как будто солнышком пригрело. Я остановилась. А оно, воспользовавшись моим замешательством, добралось до плеча и разлилось в груди. И мне стало себя так жалко… Я всхлипнула, и от жалости к себе, несправедливой обиды и ноющей боли во всём теле, села на пол и разрыдалась в три ручья, утирая слезы грязным рукавом и обнимая посох.

Тепло озадаченно замерло и как-то осторожно окутало меня всю, утешая и сочувствуя. Наревевшись вволю, я пару раз шмыгнула носом, вытерла остатки слез не менее мокрым рукавом и поглядела на зажатый в руках посох.

— Ладно уж, живи… Солнышко, — тихо хмыкнула я, поставила посох в угол и, поднявшись, направилась в сторону увиденного прохода.

Только я отошла на пару шагов, как меня что-то больно ударило по пальцам. Вскрикнув, я шарахнулась в бок, заполошно хлопнув крыльями. На полу, тихо отсвечивая резным навершием, лежал посох. Не поняла… Я обернулась и посмотрела в угол. Пусто. Поглядела под ноги. Лежит. Хмыкнула, подняла, отнесла, поставила. И медленно пятясь, не спуская взгляда с посоха, опять пошла к еле приметной дверце в противоположной стене.

Пять шагов… ничего. Я развернулась спиной и… Тут же получила по пальцам! Да мать вашу, что ж это такое?!

— Ты меня оставишь в покое? — гневно уставилась я на лежащий на полу посох.

Тот, естественно, ничего не ответил, но что-то внутри меня подсказало — что вряд ли. Я тяжело вздохнула, подобрала эту несносную палку и вместе с ней пошла по направлению к оказавшейся такой недостижимой дверце.

Каждый шаг давался мне все легче, боль отступала, а вот голод и жажда накинулись с удвоенным энтузиазмом. В дверцу я уже буквально влетала под возмущённые вопли желудка. За ней оказался длинный и полутёмный коридор с кучей дверей. Открывая попеременно то одну, то другую я, в конце концов, наткнулась на кухню. Как ни странно, она почти на пострадала на фоне всеобщего разгрома. Большое помещение было заставлено странными всевозможными и порою страшными приспособлениями. Но меня это мало волновало. Изучив их содержимое, я наткнулась на что-то типа тушёного мяса, уже холодного, но меня это мало волновало.

Налив в найденную тут же деревянную кружку чистой воды, отломав кусок изрядно зачерствевшего хлеба и вытащив приличный кусок мяса, я приступила к трапезе. Что это было — завтрак, обед или ужин — я не знала, так как на улице не была. Одно могу сказать — это был ещё день. Или уже день. Во всяком случае — в окна светило солнце.