Вера Камша - ТАРРА. ГРАНИЦА БУРИ. Летопись вторая.

— А ты красивая, Геро! — заметила Белка, придирчиво меня разглядывая. — Я тоже буду красивой, только вот волосы у меня черные… А правда, что черные волосы притягивают светлые, а черные отталкивают? И что мальчик всегда любит таких девочек, как его мать?

Так, дожили… Ох, неспроста она спрашивает.

— Белка, откуда ты взяла такую чушь?

— Из «Книги Прелести». Мне одна дама дала почитать…

Таких дам убивать мало… Шандер был хорош резковатой мужской красотой, а вот Белинда, похоже, пошла в мать, а вернее, в свою несчастную тетку, хотя слово это к Марите не подходило…

— Геро! Это правда?

— Вранье, Бельчонок! Твой отец выбрал твою мать, а они оба черноволосые. А… Рене-младший никогда не взглянет на женщину, похожую на Ольвию Арройю. «Книга Прелести» написана для тех, у кого никогда никакой прелести нет и не будет.

— А у меня будет?

Звездный Лебедь! Как же ей объяснить, что она уже есть?!

Торжественный стук в дверь прервал мои терзания. Брат Фиделиус заявился проверить, готовы ли мы, и, к счастью для нас с Белкой, оказался более или менее удовлетворен увиденным…

Илана еще раз взглянула в зеркало. Лиловая траурная одежда ей, в отличие от Герики, не шла. Странно, дочери Марко казалось, что внутри ее все выгорело дотла, а вот поди ж ты, подобные мелочи причиняли почти физическую боль. Она не обманывала себя, всему виной была ее нескладная любовь к герцогу… нет, теперь уже к императору.

Если бы Рене ненавидел ее, если бы ее унизили, бросили в темницу, выставили к позорному столбу, ей, наверное, было бы легче. Но Рене и Феликс предпочли объявить ее жертвой Михая, вынужденной выполнять его страшные требования. О суде не было и речи, напротив, ее окружили бережным почетом, и это-то и было непереносимо!

Непереносимо было есть за одним столом с Рене и Герикой, которые не скрывали своей любви, непереносимо ходить в трауре и носить в себе свои тайны… Непереносимо было смотреть то в лицемерно-сладкие физиономии арцийских нобилей, то в хмурые лица выживших «Серебряных». Несколько раз она порывалась рассказать о том, что видела и что сделала, но не могла переступить через себя. Ей и так хватало голосов за спиной. Как же, вдова Михая Годоя, любовница гоблина, колдунья… Хоть Тиверий и получил свое, его вопли, когда обезумевшего лжекардинала выводили из здания конклава, чтобы напоить Агва Закта, слышали слишком многие… Илана тоже слышала.

Если б Рене ее любил, она, может быть, и призналась бы во всем, но теперь ее рассказ вызвал бы у эландца отвращение. Пусть думает, что Михай лишился силы и был убит братьями Цокаи… Хотя это только возвеличивало Герику, которую Илана яростно ненавидела, потому что тарскийка выдержала там, где она, Илана, всегда гордившаяся своей смелостью и мужским складом ума, сломалась. Если бы она могла по-прежнему презирать тарскийскую корову, но та, взбунтовавшись, стала такой, какой Ланка хотела бы видеть себя. Тарскийка заслуженно заняла ее, Иланы, место — и в сердце Рене, и на троне… Будь это ошибкой, несправедливостью, ложью — еще можно было бы бороться. Но, честная в глубине души, Илана признавала: все правильно. Герика выиграла, она безнадежно проиграла, но от этого было только больнее….

Сегодняшний же день обещал стать особенно страшным. В храме Триединого при огромном стечении народа из рук Архипастыря получит корону Арции новый император — Рене Аррой Эландский, и там же будет оглашена его помолвка с вдовствующей королевой Таяны и герцогиней Тарски Герикой Ямборой, которая от имени горного герцогства присягнет на верность новому императору. Должна присягнуть и Анна-Илана Годойя. В том, что признает Рене своим сюзереном и не претендует ни на таянский, ни на тарскийский престолы, после чего упомянутая Анна-Илана может отправляться куда хочет, только вот идти ей, похоже, некуда. Она во всем зависит от милости Рене, и это и есть самое ужасное…

Ланка еще раз посмотрела на себя. Ей всегда шло или охотничье платье, или яркие роскошные туалеты, а в этом вдовьем балахоне она просто уродина. Особенно в сравнении с Герикой, которой траур, наоборот, придает какую-то загадочность… Эстель Оскора! Эта тарскийка словно бы рождена для того, чтобы отбирать у Иланы все, что ей предназначалось…

Да, в своих рубинах она бы выглядела иначе… В своих? Но ведь это подарок Герики… Странно, как же она об этом забыла. Мы вообще предпочитаем не помнить о том, что нам неприятно….

— Сударыня, — Шандер Гардани в строгом черном, отделанном серебром платье стоял у двери, — я должен сопровождать вас…

Ей показалось, или в глубине темных глаз Шани было сочувствие и понимание?

— Я готова. — Ланка без колебаний подала затянутую в траурную перчатку руку и опустила вуаль, прикрепленную к узкому золотому ободку, какой испокон века носили вдовеющие женщины дома Ямборов. Тарскийки же, наоборот, ходили с непокрытой головой…

Перед глазами Иланы все плыло, сливаясь в какой-то разноцветный, невнятно бормочущий океан. Пахло горящим воском, церковными куреньями и неуместными в храме благовониями, которыми немилосердно поливали себя арцийские аристократки. Изо всей церемонии, продолжавшейся час с четвертью, таянка запомнила только выход Рене и органные стоны, так как основное действо загораживал здоровенный кованый подсвечник. Конечно, никто не мешал сделать пару шагов в сторону, но Илане отнюдь не хотелось тонуть в чужой победе. Слишком часто она представляла себе коронацию, себя в алых одеяниях Волингов и Рене… На эландца Илана все же взглянула, когда тот легко и уверенно шел навстречу Архипастырю, а следом шествовали кардинал Таяны и Тарски Максимилиан, Герика с черными бриллиантами в разноцветных волосах и дочка Шандера, чье сходство с Маритой стало еще одной болью. Ланка словно бы сквозь туман видела, как мимо проходят регент Арции Рыгор Фронтерский, маршал Арции Сезар Мальвани, двое немыслимо прекрасных мужчин, напоминавших лицами и статью Романа Ясного, и сам Роман вместе с такими неуместными в храме гоблинами, среди которых был и Уррик. Женщина с трудом сдержала крик, а они уже прошли, и затянутые в черную кожу спины заслонила атэвская парча…

Ланка отвернулась и принялась изучать резьбу на подсвечнике, пытаясь пересчитать бронзовые листочки, все время сбиваясь со счета и начиная сначала. В носу и глазах навязчиво пощипывало, но Ланка твердила себе, что это от курений, которые она всегда переносила с трудом. За происходящим таянка не следила совершенно и вздрогнула, когда брат Фиделиус с прорывающейся сквозь благость досадой шепотом объявил, что она задерживает церемонию. Вызубренная присяга напрочь вылетела из памяти, и Ланка, лихорадочно пытаясь вспомнить нужные слова, пошла по зеленой ковровой дорожке мимо подсвечника с так и не досчитанными литыми завитушками, атэвских послов и удивленных гоблинов, повернула и столкнулась взглядом с императором.