Ника Ракитина - Крипт

— Мне угодно ваши рожи больше не видеть.

— Мы исполняем ваше желание. В связи с тем, что милосердие Церкви не дозволяет кровопролития, Трибунал передает ваше дело светским властям для окончания дознания и осуществления приговора.

— Вот и завертелась веселая мясокрутка, — сказал Болард. — Аминь.

Писец быстро заполнял цепочками строк желтоватые листы. Ничего он, Болард, им не скажет. Ему нечего сказать. Просто все начинается снова: кровавые сполохи в ночи и тела, гниющие на крестах. Хорошо читать об этом в теплой комнате, прикрыв книжку учебником истории.

— Подтверждаете ли вы только что зачитанное?

Болард, наконец, понял, что обращаются к нему. Поднял голову.

— Я сильно похож на идиота?

— Прямо отвечайте на поставленный вопрос.

Подонки, душу бога троюродного крокодила маму! Кто из нас тупее, в конце концов?! Или я настолько трус, чтобы подписаться под собственным приговором?

— Пишите: подсудимый отвечать отказался. И поскольку виновен в злоумышлениях и нарушении вассальной клятвы и в ереси упорствует…

— Я требую суда чести, — прохрипел Болард.

Судьи не засмеялись. Они вершили дело всерьез и строго, как всерьез и строго хоронили князя… живым… Кричать? Черта с два…

— …ругается.

Он лежал на полу в собственной крови и блевотине.

— Ну, благородный дон, у вас не пропала охота смеяться?

Болард плюнул.

— …они все беснуются… сначала…

Какая многозначительная пауза. Как многозначительно каждое слово… слухи не преувеличили и вполовину… палач — бездумное орудие правящего класса? Гуманизьм!.. Сюда бы того, кто это говорил!

— Снимите.

Засуетились, как кошки при пожаре, когда им припалят хвосты…

Как, меня только повесят?

— …он хохочет, он спятил!..

— Приговор. За израдство и ересь… не снисходя…

Голова Боларда стукнулась о каменный пол.

Конец 1 части.

И в час, когда настанет расчет,

Господь мне не простит, но зачтет.

М.Щербаков

Глава 14.

1492 год, конец мая. Твержа, Настанг

Гражина на полуслове прервала молитву, в который раз с ужасом осознав, что истовость оной вызвана не безграничной верой, а вечной памятью о постыдном клейме. Даже не от той вайделотской крови, что течет в ее жилах — оттого, что отец Гражины князь Ольгерд Кястутис позволил смешать эту кровь с его благородной кровью. Он женился на жрице языческих богов, на ведьме! И это мучает его дочь уже двадцать лет. Принуждает — сохраняя на лице благостное выражение — прерывать самую горячую молитву.

Дона Гражина всегда ловила на себе любопытствующие взгляды, слышала: "Сестра Альбина? (так ее звали в постриге) Да она святая!" А потом человек проникал в тайну ее преданности Богу, и его вера в эту святость таяла. Иногда — вместе с жизнью. Счастливец брат! Чужой взрослый мужчина, которого она совсем не любит и не знает. Ивару никогда не испытать ее стыда. Мертвый князь…

Гражина спрятала покрасневшее лицо в ладони. Щелкнули накрахмаленные крылья рогатого чепца.

Мысли и молитвы оборвало цепкое прикосновение к плечу.

Гражина поднялась с колен. Децим преторской когорты, улыбнувшись, дал знак следовать за собой.

В тесную келью сквозь раскрытое окно тянуло вечерней прохладой и запахом цветущего шиповника. Мужчина в сером балахоне стоял к Гражине спиной, упираясь ладонями в раму, но монахиня безошибочно узнала Ингевора.

— Дона, — произнес претор, когда дверь захлопнулась за децимом. — Я соболезную, дона…

И они засмеялись.

Гражина присела на жесткую скамью у стола, быстрым взглядом окидывая документы и успевая прочесть две-три фразы уставного письма и по цвету и форме гербов и печатей, по текстуре пергаментов уловить, куда, откуда и кем они были посланы. Ингевор прекрасно все замечал, но давал Гражине насладиться невинной игрой, зная и то, насколько предана ему эта стареющая надменная женщина.

— Я соскучился по тебе.

Гражина кивнула.

— Ты стоишь половины моей тайной канцелярии.

Монашка игриво взглянула на претора, склонив голову к плечу:

— Это и есть твое дело?

Луций расхохотался. Вздохнул, подвигал по столу менору.

— Князь не оставил наследника и завещания.

Гражина лицемерно потупилась:

— Отец, посвящая меня Церкви, специально оговорил мой отказ от наследования Кястутиса в обмен на тот вклад, что сделал за меня в монастырь.

Ингевор согласно кивнул.

— Если бы не эта оговорка, княжество сразу перешло бы в распоряжение Синедриона, — Гражина дернула бровями и еще сильнее выпрямила и без того прямую спину. Ингевор отхлебнул вина из массивной серебряной чаши — приношения одного из квесторов. Эти квесторы обеспечивали его власть на местах и были сильно нелюбимы князьями. Ну, пусть бесятся, лишь бы были ревностны в вере Единственному и десятину платили вовремя.

— Меньше всего я сомневаюсь в твоей преданности Церкви, дитя, — он провел рукой вдоль шеи Гражины, с удовольствием наблюдая, как гордая монахиня заливается девичьим румянцем. — Документ мог быть утерян (Гражина хихикнула). В нашей власти также освободить тебя от принесенных обетов, — рука скользнула к ее груди, балахон натянулся. — И ты стала бы самой обаятельной княгиней и… самой желанной невестой в Подлунье.

Гражина тяжело задышала. Сердце ее забилось, едва не выскакивая из груди, тело охватил тяжелый жар. Она отвернулась, стискивая кулаки:

— Не-ет!

Это «нет» гулко ударилось и отразилось каменными сводами, словно раскололся тот самый хрустальный кораблик в тверженском соборе. Тысячи важных аргументов, объясняющих этот странный отказ от богатства и власти, пришли уже потом. Впрочем, и богатство и власть у Гражины уже были. А правду она бы не сказала никому, особенно Ингевору.

Претор небрежно пожал плечами:

— Что же… Я не стану давать тебе время на раздумье. Поговорим лучше о… последнем претенденте на княжество Кястутисское.

Гражина потупилась, кусая губы, прижав кулаки к животу. Она очень хорошо знала про отношение князя Ингеворского к графу Эйле. У Луция… до сих пор чешутся рога.

— М-м…

— Наследников не выбирают, к сожалению. Но раз уж мне не хочется трясти грязным бельем, придется пустить… Виктора на престол. В то же время Церковь должна знать, чем дышит этот… бывший мятежник.

Гражина кивнула:

— У меня есть человек.

— Насколько он надежен?

— Более чем… Мало того, никому и в голову не придет, что между этим человеком и Церковью может быть хоть какая-то связь.