Вера Камша - ТАРРА. ГРАНИЦА БУРИ. Летопись вторая.

— Да, это так. — Рене гордо вскинул белую голову: слова были произнесены, а играть в открытую было всегда легче. — Я люблю Герику Ямбору, она любит меня. Перед Триединым и людьми она свободна. Я же своей вины перед стоящей здесь женщиной не признаю. Наш брак был устроен по политическим соображениям, и она с самого начала оговорила себе полную свободу.

— Так ли это, дочь моя? — Удивленный и обеспокоенный тон кардинала мог ввести в заблужденье кого угодно, но Рене знал, что клирик давно и во всех подробностях осведомлен о личной жизни эландских властителей.

— Ваше высокопреосвященство, — Ольвия немного замялась, из чего Рене понял, что супруга подобного поворота не ожидала, — я была выдана замуж за стоящего здесь Рене совсем юной девушкой. И я была ему достойной женой. Не скрою, нравы эландского двора в силу его удаленности от Святого престола более свободны, чем хотелось бы. Но теперь, когда супруг мой должен принять корону из рук Церкви, я намерена искоренить распущенность, дабы наш двор стал одним из самых благолепных дворов Благодатных земель.

Умно. Списать все на прошлые заблуждения и пообещать Церкви поддержку. Ольвия не очень-то и рискует. Ганк вряд ли последует за любовницей в Гелань, а искать нового любовника поздновато. Будущей королеве самое время начинать думать о добродетели, и попутного ветра! По крайней мере он, Рене, не намерен мешать ей спасать душу путем плотского воздержания.

— Ты права, дочь моя, что нравы эландского двора лучше оставить в Эланде. — Максимилиан, казалось, обдумывал услышанное. — Церковь не склонна напоминать детям своим о свершенных ошибках, если в них раскаялись, но люди не готовы забывать чужие грехи. Королева же должна быть вне подозрений, как никто другой. Брат Назарий, — взгляд кардинала обратился к низенькому седому духовнику Ольвии, — исповедовалась ли ваша духовная дочь в грехе прелюбодеяния и дано ли ей отпущение? Или же она не знает за собой подобной вины?

Назарий робко заморгал светлыми глазками и сообщил, что его духовная дочь в совершенном грехе не каялась.

Ольвия наградила старика грустной и ласковой улыбкой и подтвердила, что вины за собой не знает.

— Что ж, — вздохнул Максимилиан, — добродетель должна занять причитающееся ей место. Я слыхал, что твоя служанка, дочь моя, пыталась защитить твою честь, но была осмеяна?

— Да, — скорбно опустила голову Ольвия, — Зенобия мне верна. За это над ней жестоко насмеялись.

— Тот ли человек Зенобия, словам которого можно доверять?

— Да, — с трудом скрывая торжествующую улыбку, твердо произнесла герцогиня.

— В таком случае мы хотим ее выслушать.

— Она здесь, ваше высокопреосвященство, — с чувством произнесла истица. — Зенобия никогда не оставляет меня надолго.

— Пригласите ее.

Зенобия вошла с сознанием собственной значимости, и Рене запоздало пожалел о том, что за все годы знакомства не нашел времени придушить ведьму. Максимилиан важно благословил служанку и попросил рассказать все, что она знает. Старуха затараторила, как стая сорок, жалуясь одновременно на всех. Зенобия была истинным кладезем сплетен и имела глаза на затылке, а уши на животе, как раз на уровне замочных скважин. Рене от отвращения передернуло, но Максимилиан слушал старуху с невозмутимым лицом, не останавливая, но и ни о чем не спрашивая. Словесный шторм начал спадать, и Зенобия, растерянно поморгав, остановилась.

— Поклянешься ли ты, дочь моя, именем Господа, что все сказанное тобой правда и то, о чем я тебя спрошу, также будет правдой?

Женщина, окинув недобрым взглядом Рене, истово приложила руки к костлявой груди.

— Хорошо, дочь моя. А теперь отвечай, кто является отцом второго сына и дочерей твоей госпожи?

Казалось, Зенобия онемела, а кардинал, не отрывая от старой сплетницы внимательных глаз, внезапно ставших жесткими, задавал вопрос за вопросом:

— Как давно Ольвия Арройя вступила в прелюбодейную связь с Огистом Ганком? Как часто потворствовала ты ей в этом, передавая письма и обустраивая и оберегая места свиданий? Принимала ли ты подарки от Ганка за эти услуги? Как давно исповедовалась своему духовнику в этом грехе?

Старуха дрожала крупной дрожью, но молчала. И тогда клирик, тяжело привстав, вызвал стражу.

— Что ж, если ты, дочь моя, не желаешь говорить правду служителям Триединого Господа нашего, придется передать тебя в руки Скорбящих братьев, ибо я имею точные сведения, что ты занимаешься Недозволенной магией…

Адмирал с удивлением слушал, как Максимилиан перечисляет прегрешения старухи. В устах клирика невинная торговлишка противозачаточными зельями и гадание на простеньких картах — про расклады О Зенобия не имела и понятия — разрастались в чудовищные святотатства. Будь на месте обвиняемой любая другая женщина, Рене б не преминул заявить, что в Эланде, хвала Великим Братьям, обходятся без «синяков», но происходящее слишком живо касалось самого адмирала, и он молчал.

Под тяжестью обвинений старуха рухнула на колени и, безобразно голося, поползла к Феликсу, явно намереваясь облобызать архипастырскую мантию. Его святейшество остановил грешницу нетерпеливым жестом:

— Я готов поверить в твое раскаяние, если ты честно ответишь на заданные вопросы.

Зенобия затравленно глянула сперва на побледневшую Ольвию, потом на Рене и шепнула:

— Огист Ганк первый раз взял ее на семнадцатом году…

— То есть за три года до свадьбы? — деловито уточнил кардинал. — И все это время она находилась с ним в связи?

Старуха, стараясь не смотреть на свою воспитанницу, кивнула.

— А Огист Ганк к тому времени уже был женат и твоя госпожа это знала?

Зенобия вновь согласно склонила голову.

— Жена Огиста Ганка — родная тетка твоей госпожи?

— Да.

Наступила напряженная тишина, затем Ольвия бросилась вперед, намереваясь что-то сказать, но Архипастырь остановил ее властным жестом, и женщина покорно вернулась на свое место. Феликс еще немного помолчал, обводя строгим взглядом присутствующих. Странно, но даже не слишком почтительно относящийся к Церкви Рене в этот момент невольно признал за бывшим рыцарем духовную власть и право судить.

— Я выслушал жалобу Ольвии, супруги присутствующего здесь Рене. — Голос Архипастыря звучал глухо и устало. — Я выслушал объяснение Рене. Я выслушал свидетеля и властью, данной мне Церковью нашей Единой и Единственной, объявляю свое решение. Нареченная Ольвией виновна в глазах Триединого Господа нашего в прелюбодеянии и обмане Церкви, ибо, вступая в брак с присутствующим здесь Рене, находилась в связи с другим мужчиной, связи, которую она не прервала, солгав перед лицом Церкви и Триединого. Вину усугубляет то, что сожителем Ольвии был женатый мужчина и член ее семьи. Прижитые с ним дети обманом получили уважаемое в Эланде и за его пределами имя и, не зная о своем истинном происхождении, могут невольно впасть в грех кровосмешения.