Кэтрин Куртц - Камбер Кулдский

Он вдруг услышал скрип входной двери и замер.

— Они идут выбирать двух первых узников! Давай живее!

Катан услышал шаги на лестнице — ровную поступь хорошо обученных солдат, готовых без раздумий и эмоций выполнить свой долг.

Катан снова окинул взглядом людей вокруг себя. Некоторые из мальчиков еле сдерживали плач, а две женщины рыдали открыто. Когда солдаты спустились вниз, Катан прошел вперед и вытянул руку.

— Реван, иди со мной, — сказал он.

Он мысленно подбадривал мальчика, поскольку тот застыл в немом недоумении. Это был ученик портного. По исходящей от него ауре, Катан понял, что мальчик наделен большими способностями; его необходимо было спасти.

— Я, милорд?

Глаза мальчика расширились. В них был страх, трепет. Он стоял, боясь протянуть руку и вложить ее в руку Катана. Шаги уже приближались к камере. Дверь начала открываться, готовая пропустить трех солдат, которые направлялись к ним.

— Возьми мою руку, Реван, — приказал Катан. Он старался поймать взгляд мальчика. — Идем отсюда, из этого царства смерти, в царство жизни.

Охранники выволокли одну женщину из камеры, и она начала громко плакать. Наручники защелкнулись на ее запястьях, Затем солдаты снова вошли в камеру, и мальчик медленно, как в трансе, подал руку Катану.

Это произошло как раз вовремя — солдат уже хотел забрать его, но после секундного колебания он схватил сына управляющего. Мальчик забился, заплакал, начал отбиваться ногами, но все было тщетно. Его выволокли из камеры, и наручники стиснули его запястья. Дрожащий Реван, всхлипывая, опустился на колени у ног Катана. Рука мальчика судорожно сжимала руку своего господина.

Молдред с недоумением наблюдал за всем этим.

— Ну что же, раз ты выбрал, выводи его отсюда, — наконец сказал граф.

Он направился к выходу из камеры. Наверху все еще слышались крики приговоренных к смерти.

Когда Молдред вышел, забрав с собой факел, Катан поднял мальчика и прижал его к себе. Мальчик рыдал, и Катан терпеливо ждал, когда слезы облегчат его страдания. Он погладил Ревана по голове, вводя успокоение в его разум. Через некоторое время всхлипывания прекратились, и юноша уже твердо держался на ногах. Вздохнув, Катан обнял его за плечи и повел к выходу из камеры.

Охранник задвинул тяжелый засов, а Катан снова обернулся к несчастным.

— Прощайте, друзья мои, — сказал он спокойно. — Я не надеюсь снова встретить вас в этом мире. Он опустил глаза. — Так пусть там вы найдете больше справедливости. Мои молитвы пребудут с вами.

Он повернулся, чтобы идти, а в камере послышался слабый шум — это все узники опустились на колени.

— Да хранит тебя Бог, молодой господин, — сказал Эдульф.

— Береги мальчика, — добавил другой.

— Мы все благодарим тебя.

ГЛАВА VI

О, кто даст голове моей воду и глазам моим — источник слез! Я плакал бы день и ночь о пораженной дщери народа моего.[7]

В последствии Катан пытался вспомнить, как он вышел из тюрьмы — и не мог. Кажется, он отвел мальчика к себе и поручил слугам накормить и уложить его спать Он пришел в себя, лишь заканчивая письмо к отцу, где описывал свое поражение. Подписав и запечатав послание, Катан немедленно отправил его с гонцом.

Затем он вновь утратил связь с реальностью и не помнил ничего с того самого мига, как опустил голову на руки, желая дать отдых уставшим глазам.

Разбудило его легкое прикосновение к плечу и голос Вулфера, управляющего, который пришел сообщить господину, что близится рассвет и что ванна для него готова.

Все тело его бунтовало, и Катан с раздражением оттолкнул цирюльника, явившегося побрить его; отказался он также и от кружки эля, принесенной заботливым Вулфером. Слегка перекусив, он оставил управляющему распоряжения на время своего отсутствия, заглянул к безмятежно спящему Ревану и неохотно спустился во двор, где слуга Кринан уже дожидался его с двумя лошадьми.

Спустя полчаса Катан уже въехал во двор королевской часовни. В голове слегка прояснилось от свежего воздуха, но на сердце по-прежнему лежала тяжесть. Молодой придворный не смотрел по сторонам, он высоко поднял ворот плаща, показывая всем, что не желает ни отвечать на приветствия, ни отвечать на вопросы и пуще всего — говорить о вчерашнем происшествии.

Но ему не удалось остаться незамеченным. На пути он встретился с родичем своей жены — Коулом Хоувеллом.

Коул, очевидно, подстерег тот момент, когда Катан и Кринан въедут во двор. Тонкие губы изобразили улыбку, в которой было больше яда, чем доброжелательности.

— Доброе утро!

Коул подошел совсем близко, так что у Катана не было возможности объехать его.

— Хорошо ли ты спал, брат мой? Ты выглядишь очень утомленным.

Катан мысленно выругался, но постарался скрыть чувства.

— Хорошо. Благодарю. А ты?

— Я обычно плохо сплю, — пожаловался Коул. Он осторожно следил за выражением лица Катана. — Но у меня нет причин для беспокойства.

Он посмотрел на солнце, играя своим кнутом, и перевел взгляд на Катана.

— Я слышал, у тебя появился новый паж, — сказал он как бы между прочим.

— Новый паж?

— Да, тот, кого ты выбрал среди заключенных.

Катан почувствовал, что все мышцы его напряглись. Он удивился, что Коулу уже все известно. Должно быть, Молдред рассказал о случившемся в тюрьме всему двору.

— Это правда, — наконец сказал он, — я каждый год посылал несколько юношей для обучения. Почему ты спрашиваешь?

Коул пожал плечами.

— Просто так. Я любопытен. Думаю, ты догадываешься, что стал темой пересудов при дворе, когда вернулся Молдред.

— Очень рад, что доставил развлечение всему двору даже в свое отсутствие, — сказал Катан самым безразличным тоном, каким только мог. — Ну а теперь извини, у меня дела. Да и у тебя тоже.

Он хотел пройти мимо Коула в часовню, но тот, положив ему руку на плечо, задержал его.

— Его Величество сегодня в хорошем настроении, Катан, — сказал он. — Он просил меня ехать рядом с ним на охоту.

— Ты ждешь от меня поздравлений?

— Дело твое. Однако если ты хочешь сказать или сделать что-то такое, что приведет его в дурное расположение духа и сделает злым и раздражительным, каким он иногда бывает, то я не посмотрю, что ты мой родственник…

— Об этом ты можешь не беспокоиться, — сказал Катан без всякого выражения. — Я не намереваюсь говорить с Его Величеством, если, конечно, он сам не потребует этого. Ну, а теперь, если ты позволишь мне наконец пройти, я хочу помолиться один перед общей молитвой. Ведь сегодня принесены в жертву двое невинных.