Марина Ли - Школа Добра

Я тонула, я горела в пламени, задыхалась и замерзала, пока чьи-то руки не выхватили меня из этого сумасшествия, возвращая к жизни своей силой и нежностью.

– Терпи, девочка! – настаивал глухой голос. – Это только умирать легко, а жить очень больно. Терпи. Еще немного осталось.

А затем очередная вспышка. И судорогами сводит ступни. Я скрежещу зубами от боли так сильно, что они, кажется, крошатся.

– ...чуть-чуть. И будет хорошо и спокойно. Надо только выдержать...

Мороз чередуется с жарой. Я то плавлюсь свечой, то превращаюсь в сосульку. И всему этому не видно конца.

– Я знаю, больно... Должно быть больно, когда душа обнажается. Но ты сильная, ты...

Голоса меняются. Остается только боль и сильные руки, не выпускающие меня из объятий ни на секунду.

Все длилось до бесконечности долго, а потом вдруг закончилось, лопнуло, словно мыльный пузырь, брызнув мне в лицо липкой горьковатой жидкостью. Я закашлялась и открыла глаза.

Я думаю, какое-то время я не то чтобы не понимала, где я, мне кажется, я даже не знала, как меня зовут. Я просто лежала там, где лежала, и прислушивалась к себе, к тишине внутри себя и к отсутствию боли. И только спустя время я спустила с кровати ноги и огляделась по сторонам.

Пахло лавандой и воском. Откуда-то издалека доносился чей-то смех. Чтобы как-то определиться со своим местоположением, я подошла к окну. Откровенно говоря, я до ужаса боялась сделать первый шаг, мне казалось, что стоит мне только встать на ноги или совершить любое другое движение, как затаившаяся где-то внутри меня боль вернется.

Но я без труда прошла три метра, отделявшие мою кровать от подоконника, и в моем самочувствии ничего не изменилось. Ну, если не считать того, что я стала себя ощущать немного увереннее.

За стеклом была главная площадь Школы. Это порадовало. Школа утопала в золотой осени. И это напрягло. Сколько времени я провела в призрачном лесу? Потому что я точно помню: в тот день, когда Аврорка приглашала меня на свой девичник, все деревья на главной площади шелестели зеленой листвой.

Я пошевелила пальцами, раздумывая над тем, стоит ли мне проверить, как там поживают мои стихии, но решила не рисковать. Вместо этого я распахнула створки, впуская в комнату вязкий осенний воздух, который я и поспешила вдохнуть полной грудью.

Дверь отворилась неслышно. Ну, по крайней мере, я не слышала, как она открывалась. Заметить же тот факт, что я больше не одна в комнате, мне помог звук поспешных шагов и громкий выдох.

Алекс обнял меня еще до того, как я полностью к нему развернулась.

– Ты вернулась.

Я кивнула, хотя он ни о чем не спрашивал, откинулась назад, чувствуя себя как никогда спокойно в кольце его рук, и незнакомым сиплым голосом произнесла:

– Кажется, я освободила мрачных демонов пограничья.

– Я знаю, – Алекс прижался губами к моей шее. – Я люблю тебя.

Я едва не расплакалась, честное слово, попыталась вырваться из его объятий, чтобы обнять самой, но он не позволил. Он только крепче сжал меня и спросил:

– Как ты себя чувствуешь?

Я задумалась, прежде чем ответить.

– Странно... Легко. И хорошо, потому что ничего не болит.

Еще один невесомый поцелуй в плечо, а следом за ним безапелляционное требование:

– Скажи, что любишь!

Я замерла, не веря своим ушам.

– А ты сомневаешься?

– Скажи!

Я все-таки умудрилась извернуться так, чтобы заглянуть мужу в лицо. Он выглядел несчастным, измученным и, наверное, немного запутавшимся.

– Я люблю тебя, – заверила я. – И я не понимаю, мне обижаться или пугаться.

Судя по всему, я довольно длительное время была больна. И что я слышу, придя в себя? Какие-то непонятные подозрения? Алекс смотрел мне в глаза некоторое время, тихо и внимательно, а потом моргнул и опустил взгляд на мои губы.

– Не бросай меня больше.

– Да я же...

Он без слов подхватил меня на руки и, ничего не объясняя, понес к двери.

– Алекс!

– Прости, не могу здесь больше. Ненавижу эту комнату. Знаешь, сколько дней я просидел здесь, думая, что ты никогда...

Он сглотнул и отвел глаза, а я едва слышно прошептала:

– Сколько?

***

Первая ночь прошла почти спокойно, если не считать того, что никому не удалось Юлку разбудить. Это была последняя возможность выспаться, а он упустил ее, любуясь веснушками и розовыми губами, прислушиваясь к ровному дыханию и глупо надеясь на то, что утром она придет в себя.

Утром начался кошмар, который, не прекращаясь ни на секунду, длился почти тринадцать суток. Тринадцать дней непрерывных болезненных стонов и рвущих душу криков. А он мог только беспомощно согревать ледяные руки, массировать ступни, которые выкручивало страшными судорогами и менять компрессы в моменты жара.

Александр Волчок-старший появился на исходе первого дня, мрачно выслушал сумбурный рассказ, велел не отходить от дочери ни на шаг и заперся в кабинете с ректором Ясневским. Они обсуждали что-то несколько часов, а потом исчезли оба в неизвестном направлении.

Правда, Волчок-старший очень быстро нашелся во дворце. Ну правильно, как ему отлучиться от двора надолго... Тем более сейчас...

Зато его жена появилась с приходом второй ночи и изводила своим скорбным видом и не терпящими возражений приказами почти двое суток.

На четвертое утро ее силой увез домой старший сын, а на посту у Юлкиной постели Элеонору сменила бабушка. Та еще ведьма...

Волчки менялись, а Александр оставался. И чувствовал себя он рядом с ними как никогда одиноким и беспомощным.

Спал ли он в эти две недели? Бывало, забывался, проваливаясь в липкий кошмар. Пробовал достучаться до любимой во сне, но просто не чувствовал ее. Она была рядом и при этом пропадала неизвестно где!

К обеду одиннадцатого дня, когда наступило очередное затишье перед бурей, Александр не выдержал. Он расплакался, зарывшись лицом в пахнущие зимней свежестью волосы, он умолял вернуться, он требовал чего-то, жаловался, клялся и даже угрожал. Но все бесполезно.

А вечером вернулся отец, уставший и постаревший лет на сто или двести.

– Тебя ждут в пограничье, – сообщил он и прикоснулся к спине сына. – Обещаю, я буду с ней, пока ты не вернешься.

Было бы куда возвращаться. Потому что если Юлки не станет...

Всегда мрачный и по-зимнему серый пограничный лес испугал неожиданным буйством красок. Александр почувствовал приступ непонятной паники и замер столбом у камня Судии, заметив, что на поляне есть еще люди.

У кривой сосны, согнувшись в три погибели, стоял Павлик Эро и о чем-то шептался с сидящей на корнях девочкой, в которой Алекс с удивлением узнал бывшую волчицу, бывшую рабыню, бывшую бездомную и абсолютно свободную приемную дочь ночного коменданта Школы Добра Сонью Ингеборгу Уно.