Рыбалка в море Демонов - Майкл Ши

свой фургон с дороги и свернули на травянистую кромку утеса. В двадцати шагах по правую руку от нас седобородый океан ворочался на дне четырехсотфутовой пропасти. С другой стороны прямо под нами белело лицо Костарда, точно обозленная луна, которая свалилась в грязь и теперь, истекая потом, пытается вернуться на свое законное место. Его громадные ноги вяло месили грязь, он то поднимался на сотую долю фута вверх по холму, то снова скатывался назад.

– Клянусь всеми силами, – не удержался Барнар, – что ты с собой сотворил, идиот несчастный?

– Это был несчастный случай, дядя Барнар! Я не помыл руки после напитка гигантов, и он проник в хлеб и маринованные квифлы, которыми я обедал… О, поспешите, молю вас, поспешите, если я еще подрасту, то мне уже ни за что не достичь моря.

Грубая, раздутая нагота Костарда служила дополнительным, и весьма мощным, стимулом эстетического свойства, чтобы сбросить его в море как можно скорее и убрать таким образом с глаз. Предложивший нам свою помощь возчик, рыжеволосый мужичок, забавлялся в открытую, хотя его веселье было не лишено горечи. Он переплел два каната буквой «У» и обмотал ее рожки вокруг осей своего и нашего фургонов.

– Твоя мать, а моя сестра Ангильдия, – погребальным голосом продолжал отчитывать юнца Барнар, – убьет меня за это. В буквальном смысле. Никогда в жизни больше не отважусь я поглядеть ей в глаза!

– Слушай меня, Костард, – заговорил я, готовясь перебросить ему длинный конец каната. – Выпусти канат прежде, чем полетишь вниз. Не забудь. – Он кивнул, но, судя по его лишенному всякого выражения взгляду, вряд ли понял, о чем я ему толкую. Ухватившись за канат, он несколько раз обмотал его вокруг запястья. Класкатт и Клопп, от чьих седел к тележным осям также тянулись веревки, приготовились помогать, но я был свободен. Вытащив из ножен Бодрого Парня, я испробовал остроту его лезвия. Мы развернули фургоны вдоль вершины утеса и хлестнули плодов. Животные тронулись, и Костард наискосок пополз на вершину.

Животные напрягались изо всех сил, так что каждая жилка обозначилась под кожей. Пальцы и ступни обезумевшего Костарда месили травяной склон. То ли наша помощь действительно пришлась кстати, то ли поддержка пробудила последний резерв воли несчастного бестолкового юнца, но он медленно подтягивался наверх, дрожа и сотрясаясь, пока наконец не смог ухватиться свободной рукой за вершину. Тогда он подтянулся еще разок и свесился через утес.

– Отпусти канат! – заорал я. Но он меня не слышал или не слушал. Его вторая рука тоже взметнулась вверх, таща за собой скрипящие фургоны и упирающихся, вопящих от ужаса животных.

Вся моя воровская карьера промелькнула перед моим внутренним взором в тот момент, когда я увидел наш фургон, танцующий на краю пропасти. Каждая большая удача, каждый провал пронеслись передо мной, точно призраки, гонимые ветром, но все они вместе и каждый по отдельности были ничто по сравнению с той жалкой, корячившейся задом к краю обрыва телегой, на передке которой Барнар отчаянно натягивал поводья.

Я пришпорил своего плода. Костард потянул еще раз и уцепился за скалу покрепче, поставив фургоны на самый край утеса. Подскакав к нему, я одним могучим ударом Бодрого Парня перерезал натянутый как струна канат. В тот же момент Костард перевалился через скалу и обрушился в пропасть.

Мне показалось, что он целую вечность висел в воздухе, неописуемо переливаясь всей своей жирной наготой, на мгновение напомнившей мне извивающуюся личинку Пожирателя.

– Как ты думаешь, он поплывет? – со страхом спросил Класкат, прежде чем Костард вздыбил поверхность океана тысячей брызг и затонул, словно камень. Мучнистая бледность его тела еще некоторое время просвечивала из черно-синих глубин, но наконец растаяла совершенно.

XXVI

О, дайте, дайте мне покоя обрести

На Океана ласково вздыхающей груди!

Там ни пожар, ни воры не страшны

И можно мирно спать и видеть сны!

Гавань Кайрнские Ворота навсегда останется в моей памяти, одетая сиянием надежности, как вечером того дня, когда мы добрались до нее с нашим сокровищем. Вода облачилась в цвета заката, и вся маленькая бухточка выглядела как одна золотая монета. На верфи, хозяина которой мы поймали буквально с ключами в руках, нашлась крепенькая маленькая каравелла, только что из ремонта, а на ее борту – основательный четырехвесельный ялик. Мы позволили хозяину содрать за них целых пять мер золота, так нам не терпелось скорее погрузить свои сокровища на борт и отогнать их подальше от берега.[4]

Класката и Клоппа мы отослали назад, дав им по двести ликторов на брата. Можно было бы и не расставаться с такими деньжищами, но, снедаемые нетерпением, мы попросили недавних охранников помочь нам погрузиться; работая, они всем своим видом выражали сомнение в том, что наш груз – и впрямь личиночные поскребыши. Кули с сокровищами они перетаскивали без всякой осторожности, только звон стоял. Отсюда и размеры вознаграждения. И все равно, получив деньги, они уходили нога за ногу, то и дело задумчиво оглядываясь.

Нашу каравеллу мы назвали «Подарок», и, когда на небе взошла горбатая луна, она уже прочно стояла на якоре в одном из наименее оживленных уголков бухты. С балкона припортовой харчевни, где мы решили отужинать, ее было видно замечательно. Кувшинчики со Снадобьем висели у нас под куртками, так что при первых признаках опасности мы оказались бы на борту «Подарка» в считанные секунды.

К берегу мы гребли молча, в молчании выбрали столик на переполненном балконе, заказали еду, дождались, пока ее принесут, и поужинали, не произнося ни слова. Сокровище было нашим и лежало на борту принадлежащего нам корабля. Теперь настало время обладать и тратить. Теперь, когда бы мы с Барнаром ни взглянули друг на друга, нашим глазам открывалась огромная пропасть, разверзшаяся меж нами. Поэтому мы предпочитали смотреть в разные стороны.

Внизу, в трюмах нашей малютки «Подарка», покоившейся на поверхности гладкой, точно оловянное блюдо, бухты, лежали несказанные чудеса. А в них, словно зародыш в материнской утробе, спали подвиги, способные навеки прославить наши имена в анналах воровской профессии.

Эти-то нерожденные сокровища и терзали меня так неотвязно. Я уже видел, как мои руки в перчатках Пелфера касаются ворот Дома Мхурдааля (сверху донизу увешанных трупами потерпевших неудачу воров, все еще свежими и кровоточащими, несмотря на то что со времени их убийства прошли века); я уже слышал железный стон расходящихся створок, видел черный провал меж ними. Картины библиотеки Мхурдааля, этого лабиринта мудрости, и зачумленных городов, жители которых потеют золотом,