Карина Демина - Семь минут до весны (СИ)

Вот же…

Шерифа Нат встретил у аптекарской лавки, и тот, любезно придержав дверь, поинтересовался:

— Прогуляться решили?

— Пришлось, — буркнул Нат, поежившись.

Этот человек тоже изменился.

Старый? Больной? Но при том опасный. И ныне это очевидно…

— Надолго? — шериф кивнул на аптеку.

— Нет… кое-что надо взять и…

— Я подожду, — шериф не спрашивал, он ставил Ната перед фактом. — Ты уж не задерживайся…

В аптеке пахло травами.

Вербена. И резковатая мята. Липовый цвет в высокой склянке. Чабрец. Малина сушеная и темные ягоды голубики… ряды банок с белыми этикетками, подписанными кривоватым почерком. Порошки и смеси. Настои. Отвары…

— Добрый день, — поздоровался Нат, хотя в аптеке никого на первый взгляд не было.

— Добрый, — доктор выглянул из-за приоткрытой двери и, увидев Ната, нахмурился. — Что вы… не важно. Случилось что-то?

Он был в белом фартуке, в нарукавниках, и выглядел до невозможности растерянным.

— Простите, я несколько занят. С Нирой все хорошо?

— Да.

— Тогда в чем дело? Вряд ли вы столь сильно соскучились по мне, чтобы просто навестить, — он вновь исчез, а появился уже без фартука, зато принес с собой горьковатый запах бараньего жира.

Ната эта показная не дружелюбность лишь порадовала: не придется притворяться.

Притворяться он не любил.

— Мне нужен опий. Две склянки, — он подумал и поправился, — лучше три. Есть?

— Для кого?

В полумраке глаз человека не разглядеть, тем паче, что за стеклышками очков прячет. И стекла желтые, яркие.

— Вы можете молчать, молодой человек, но молчание ничего не изменит. Опий — не забава, а серьезное лекарство, которое я не могу продать по первому требованию…

Неужели?

Нату казалось, что именно так опий и продают. Что склянками, что огромными бутылями морфия, не спрашивая ни рецепта, ни даже того, кому эта отрава пойдет. А что отрава — это и Нату понятно, видел он людишек-опиоманов.

— Райдо, — Нат отвел взгляд.

Человек молчал.

Перебирал бумажные конвертики, раскладывая их на прилавке.

— Ему хуже, — добавил Нат спустя минуту. Хотелось на человека наорать, потому что если бы Райдо и вправду стало хуже, а этот… он злится из-за Ниры.

Но ей ведь хорошо.

Нат старается, чтобы было хорошо… он обещал журналов привезти. И еще книг… и позавчера они гуляли… дождь был, но Нира дождя не боялась, напротив, сказала, что так интересней.

И вела по дорожке.

Рассказывала, что про дом, что про сад, который начал зарастать, и ее это печалило. Нат сказал, что сад приведут в порядок, а она поверила… и позволила себя поцеловать.

Вот о поцелуе вспоминать не следовало: Нат понял, что краснеет.

— Насколько хуже? — холодно осведомился человек, но вмешательство его было как нельзя более своевременным.

— Совсем хуже. Больно.

— А его…

— Не хватает сил.

— Как я и предполагал, — это доктор произнес с чувством глубочайшего удовлетворения. — Ремиссия — явление временное. К сожалению.

Сожаления в его голосе не было ни капли.

— Вот, — доктор поставил на стол три склянки. — По пять капель в горячее вино. Если станет хуже — семь. Дальше сами подберете дозу.

И отвернулся, показывая, что беседа окончена.

Что ж, Нат сказал все, что от него требовалось. Флаконы он спрятал в кармане куртки.

— Спасибо.

— Мой долг — помогать пациентам, — отозвался доктор. — Сколь бы упрямы и грубы они ни были…

Нат ему не поверил, но из лавки вышел и дверь придержал осторожно, не хватало, чтобы этот человек решил, будто бы Нат тоже упрям и груб.

Нет, упрям, об этом ему говорили неоднократно, но ведь не груб… разве что иногда.

— И вправду быстро обернулся, — шериф стоял, прислонившись к перилам, разглядывая желтоватые свои ногти. — Я уж настроился… Так и не поладили?

— Нет.

— Жаль… меня-то родичи моей супружницы тоже не особо жаловали… но и к лучшему, мне с ними делить было нечего. Поженились, жили своим домом… прям как вы.

Нат кивнул.

— Зачем тогда заглядывал?

Вытащив флакон, Нат протянул шерифу.

— Опиум?

— Не мне.

— Райдо?

Нат кивнул и флакон убрал.

— Стало хуже?

Снова кивок.

— Что ж… не могу сказать, что меня это удивляет… жаль, конечно, но… жизнь — она такая… иные раны, как ни лечи, не зарастут, — шериф вытащил кисет и, отрезав узкую полоску табака, сунул в рот. — Плохо, конечно… и хорошо. Нет, ты, парень, не думай, что я такой черствый… хотя, конечно, черствый… в мои-то годы всего насмотришься, ко всему привыкнешь… но вот… глядишь, как помрет твой, так и ты уберешься… и вообще… мне поспокойней станет.

— А сейчас беспокойно?

— В лесу еще одну девку нашли.

— И что? — Нат шел не спеша.

— Ничего. Говорят, что ваши…

— Вранье. У нас никто не отлучался.

— Так-то оно так, — согласился шериф. Он жевал табак, размеренно двигались челюсти и длинные обвисшие усы шерифа тоже подрагивали, и Нат испытывал почти непреодолимое желание эти усы подергать, до того чуждыми они казались на этом лице, точно приклеенными. — И будь оно иначе, я бы уже задержал… от меня и требуют, чтоб предпринял чего…

— Чего?

— Чего-нибудь… лучше посредством крепкой веревки… но для суда у меня доказательств нет, а без суда вешать — это самоуправство полное…

Он сплюнул и плевок растер сапогом.

— Но самоуправство — на то и самоуправство, что ему закон не важен… люди пока терпят. Но как надолго их хватит?

— Не знаю, — ответил Нат.

— Это был риторический вопрос.

— Тогда извините.

Нат остановился перед магазинчиком, в витрине которого были выставлены стеклянные фигурки. Нире бы понравилось? Она говорила, что любит всякие интересные вещи… знать бы еще, что она сочтет интересным.

Музыкальную шкатулку, с виду довольно старую.

Или вот куклу… нет, кукла чем-то на Мирру похожа, а сестру Нира побаивается. Но вот серебряное деревце с колокольчиками выглядит очень интересно.

Или часы-птица.

А еще гребни найти надобно, о которых Гарм спрашивал.

— Парень, — шериф закашлялся и кашлял долго, согнувшись пополам, успокоился сам, ударил себя в грудь кулаком, пробормотав: — Извини. Подавился.

— Нет.

— Что?

— Вы не подавились, — Нат подался ближе, к самому лицу, к желтой коже, к желтым же зубам. — Вы больны. Чахотка, да?