Ника Созонова - Никотиновая баллада

Гаврик замолк. Затем снова заговорил — медленно и словно нехотя:

— А потом начался ад. Мать поседела, отец получил инвалидность. Нет, они ни в чем меня не обвиняли, напротив, я стал для них центром мироздания. Но мне некуда было деться от чувства вины. Уж лучше бы я сдох тогда — ведь именно так и должно было быть. Так было бы правильно. А теперь я — как последняя тварь, как загнанная в угол крыса, отгрызаю себе одну лапу за другой. Я думал, это пройдет со временем, но становилось только хуже. Пока пару лет назад я не открыл лекарство, которое хоть на время, но позволяет заглушить чувство вины и дикую тоску. И я уже не смогу отказаться от него.

Он опять замолчал. Я тоже молчала, не зная, что говорить на такое.

Гаврик утверждал, что они не были близки с братом, но, судя по тому, как он терзается столько лет, это не так. Я пошевелилась, и он вздрогнул. Взглянул на меня осмысленно, словно только что увидел.

— Уходи! Убирайся немедленно. Не знаю, какого черта я тебе все это наплел. Забудь! Видно, опять барыги герыч с какой-то дрянью разбодяжили… Все неправда, что я говорил. На бред наркомана не стоит обращать внимания.

Ненавижу, когда мне грубят, даже если понимаю, что это не от злобы, а от безысходности. Гаврик настиг меня у дверей и протянул ручку и клочок бумаги.

— Слушай, можно я тебе как-нибудь позвоню? Запиши номер, плиз.

Я молча нацарапала номер.

Щелкая замком, он выдавил:

— Извини, не хотел тебя обижать.

— Ты меня нисколько не обидел. Я давно разучилась обижаться.

После запаха, царившего в притоне, уличный загазованный воздух показался благоуханием. Я неторопливо прошлась по бульвару и повернула к Конторе: в последнее время бываю там нерегулярно, и денег стало катастрофически не хватать.

Как оказалось, доза приключений на сегодняшний день не была исчерпана. Я попала с корабля на бал: от наркоманов — на облаву. Это было достаточно обыденное явление. Хозяйка заведения отличалась патологической жадностью и потому платила, кому надо, с завидным непостоянством. Естественно, 'крыша' считала своим долгом периодически напоминать о себе.

Девчонки психовали и тряслись во время таких воспитательных акций, а я дышала ровно: ничем, страшнее штрафа, дело не заканчивалось, да и тот выплачивала хозяйка.

Но сегодня был явно не мой день. Во-первых, менты попались какие-то оголтелые и невменяемые. Во-вторых, у меня не оказалось документов. Поэтому девчонки, отдрожав, вернулись к своей работе, а меня отволокли в отделение. Хорошо хоть, сунули не в обезьянник, к бомжам.

Кроме меня в камере была лишь одна девчонка, взятая за то же, что и я. Она ревела в полный голос. То была истерика в завершающей стадии — когда слез уже нет, а дыхание никак не восстановить: судороги перехлестывают горло.

Я присела рядом.

— Ты чего?

— Н-ничего. Все в п-п-порядке…

— Что-то не заметно.

— А тебе какое дело?!..

Она права: какая мне разница, что там у нее случилось? Правда, сидеть рядом со всхлипывающим сгустком отчаянья не слишком весело. Я прикрыла глаза, надеясь забыться в ожидании каких-либо действий со стороны нашей доблестной милиции, которая, как известно 'нас бережет — сначала поймает, потом стережет'.

Прошло минут пять. Девчонка умолкла, а потом забубнила — не выдержала, что и понятно: ей нужно было выговориться, а единственные уши в округе лишь у меня.

— Я тут с самого утра торчу! Мне еще восемнадцати нет, и я, чтоб Егора (хозяина нашего) не подставлять, сказала выдуманные данные. Они меня в базе не нашли и здесь оставили. Каким-то приемником грозили и еще черте чем. А я все равно молчу. А потом дядька пришел, начальник ихний, и с ним баба какая-то. Они так на меня смотрели, будто я грязь, в которую им вляпаться пришлось, а я ведь никому ничего плохого не делаю. Какая им разница, чем я зарабатываю?.. Он наорал на меня и сказал, что, если я не расскажу, кто я, он позвонит на телевидение, сюда приедут журналисты, и завтра меня по местному каналу покажут. А у меня у матери сердце больное, а отец вообще насмерть забьет, если узнает. Пришлось сказать. Что мне Егор после этого устроит — я даже думать боюсь…

Ну вот, спрашивается: почему такие, как она, лезут в это дело? Ей бы дома сидеть, да книжки читать, да принца ждать. Мама-папа одевают, кормят. Так ведь нет — хочется свободы, независимости, дорогой косметики и ювелирных побрякушек. А теперь вот сидит в камере и ревет в три ручья, а ее ведь лишь слегка прижали, и никакие журналисты, естественно, сюда не припрутся. Несовершеннолетняя ночная бабочка — эка невидаль!..

Ничего, полезно маленькой девочке: пусть поучится жизни — может, поумнеет и завяжет со всем этим дерьмом.

— Ничего страшного не случилось. Хозяин твой сам виноват. И он прекрасно понимает, что, если это дойдет до твоей родни, для него все может закончиться судом и сроком. Так что успокойся, вытри слезы и сопли — сейчас твои данные проверят и отпустят на все четыре стороны.

Девчонка тихо всхлипнула и затравленно кивнула. Ее действительно через полчаса отпустили. Да и меня долго держать не стали. Выяснили, кто и откуда, прочитали очередную нотацию и выставили на улицу с чувством выполненного долга.

— Ну, и где тебя носило? — Мик вопросительно и язвительно вздернул левую бровь.

Вот ведь зараза, а я так не умею.

— Лучше тебе не знать! Ладно, завтра расскажу, а сейчас спать хочу — сил нет. — Я вползла под одеяло. Фигура на подоконнике, сигарета — все, как обычно. — А ты, оказывается, герой.

— О чем ты?

— Неважно. Завтра, все завтра…

8 октября

Последнее время меня не отпускает одна мысль. На нее навел Дар, и у меня все меньше и меньше сил и желания ей сопротивляться.

Осень — мое больное время. Крышу трясет основательнее прежнего, кошмары практически каждую ночь, и липкий страх, струящийся по позвоночнику. Прошлое не уходит, и я не могу так больше. Не могу…

Мику я ни о чем не говорила. Я вообще не понимала, что с ним творится, а главное, отчего. То ли оттого, что я встретила его брата и узнала о нем все, то ли из-за моей навязчивой идеи (я ее не озвучивала, само собой, но он вполне мог чувствовать). Стоило мне заикнуться о Даре, даже мельком, как его передергивало, а лицо делалось таким же, как тогда, когда я пыталась его соблазнить. Ну, и черт с ним, и с его моральными принципами тоже! Те четверо — падаль, и, заказав их, я не сделаю ничего дурного — лишь слегка почищу этот загаженный донельзя шарик. А главное, смогу спокойно спать. И жить.

Единственное, что меня останавливало — слова Дара, что он обязательно выслушивает подробный рассказ клиента и в зависимости от него назначает цену. Рассказывать об этом я не могла — это все равно, что заново все пережить.