Проект «Джейн Остен» - Кэтлин Э. Флинн

это был Лиам — будь на его месте кто-то менее чопорный, вышло бы смешно.

— За эту услугу мне доплачивают сверху, — пошутила я, подразумевая свою врачебную деятельность, но внезапно осознала, что мы только что обсуждали шлюх.

Тут его сапог соскользнул, и я, потеряв равновесие, плюхнулась на пол с ним в руках. На секунду мы оба ошарашенно затихли, а потом зашлись приглушенным смехом, помня, что слуги уже спят.

Ну, может, семьдесят пять процентов, подумала я.

Глава 3

3 октября

Дом 23 на Ханс-плейс

В день ужина я приняла ванну и дольше обычного раздумывала, во что бы нарядиться, впрочем, перемерять все свои вещи не стала. Я успела обзавестись тремя вечерними платьями, но нравилось мне только одно — из белого шелка в едва заметную крапинку, простого кроя, — я залюбовалась им в лучах полуденного света, которые отражались от зеркала в моей гардеробной. Благодаря Грейс, ловко управлявшейся с папильотками, волосы у меня были собраны в аккуратный пучок на затылке, а вместо привычных буйных кудрей лицо обрамляли скромные завитки. Кожа смуглого оттенка, карие глаза, высокий лоб, узкий подбородок, большой рот, нос с горбинкой. Мне всегда нравился мой нос, но в тот день я рассматривала его особенно пристально и задавалась вопросом, который прежде не приходил мне на ум: не откровенно ли еврейская у меня внешность? И, что куда важнее, заметит ли это Генри Остен? Я прищурилась и вгляделась в отражение, пытаясь увидеть то, что видят незнакомцы. Карибское происхождение, экзотическое и подозрительное, было полотном, на которое люди могли спроецировать собственные догадки: мавританка, мулатка, сефардка, еще кто-то. Изучая свою внешность, я пришла к выводу, что мое прикрытие — это контекст, а создает его Лиам. Высокий, бледный, угловатый, он выглядел как британец и к тому же убедил Генри Остена, что он джентльмен, — в противном случае нас не пригласили бы на ужин, — а я буду представлена как его сестра.

От сегодняшнего вечера зависело очень многое. Кто-нибудь более осмотрительный испытывал бы страх, но я была в предвкушении. Даже несмотря на то что от волнения у меня начал подергиваться глаз, а поездка в тряском фиакре на запад, в Челси, казалась дорогой в клети на виселицу. Лиам вел себя тише обычного и, скрестив руки на груди, смотрел в окно фиакра с отсутствующим видом.

— Помни, — сказал он, когда мы выехали на овальную площадь Ханс-плейс, — будь приветлива, но держись скромно.

Это еще что значит?

— Ладно. Уговор.

Он скривился.

— И, если ты не против, можешь оставаться в образе подольше, даже когда мы одни? Негоже будет дать маху, если что-то застигнет тебя врасплох. Иногда твоя речь звучит очень по-американски. Вот как только что.

Я всматривалась в его длинное лицо, пытаясь постичь, что за ум скрывается за ним. Акцент у меня был эталонный; если и есть у врачей определяющая черта, так это умение заучивать и воспроизводить по команде. Я слышала голос Мэри Рейвенсвуд у себя в голове, ловила себя на том, что использую ее словарный запас и манеру строить фразы — как мысленно, так и вслух, не задумываясь. И это было до того странно, что иногда я испытывала непреодолимое желание приправить свою речь медицинским жаргоном, ругательством, американизмом или словечком на идише, он же лингва франка[12] Нью-Йорка, — чем угодно, лишь бы не раствориться окончательно в образе героини Джейн Остен.

— Хорошо, — сказала я с безупречной дикцией. — Благодарю, что напоминаешь мне о моем долге.

Казалось бы, разговор в ту ночь, когда Лиам вернулся домой после встречи с Генри Остеном, должен был нас сблизить. Но он больше не возвращался к тому моменту, а я считаю, что сказанное в подпитии нельзя использовать против говорившего — да и что такого он вообще тогда сказал? Ничего особенного. Это было скорее нечто на уровне чувств, а чувства — штука эфемерная.

Галстук у Генри Остена был белоснежный, он окружал его шею пышными крахмальными воланами — само совершенство, а не галстук; пока Лиам представлял нас друг другу, я любовалась игрой света и теней в его складках. Необходимо ли рукопожатие, решала женщина, так что я подала ему руку — нужно было удостовериться, что он действительно существует, — до того невероятным казался этот момент. Его кожа была гладкой и мягкой, ладонь — приятно теплой; моя рука утонула в его руке, и он крепко сжал ее, так, будто имел полное на это право. Это мужчина, который знает, чего хочет, подумала я и ощутила смутный трепет. Возбуждение? Сигнал тревоги?

— Знакомство с вами — большая честь для меня, мисс Рейвенсвуд. — Не выпуская моей руки, он поклонился, нивелировав официальность жеста заговорщицкой улыбкой. Среднего роста, ладного сложения, одетый с иголочки, без парика и с выдающимся носом, как на портретах всех Остенов, он выглядел именно так, как я его себе и представляла, — точная копия моей фантазии. Может, даже лучше. — Ваш брат рассказывал, до чего вы неподражаемы и пленительны… И, вижу, он не преувеличивал.

Его ясные карие глаза смотрели на меня в упор, и у меня возникло чувство, что меня оценивают — украдкой, в джентльменской манере, но все же оценивают, — и я ответила:

— Стало быть, вам повезло больше, ибо о вас он не поведал мне ни слова, несмотря на все мои просьбы.

На следующий день после первой их встречи Лиам, вялый и с запавшими глазами, сказал лишь, что ужин прошел отлично (в переводе с языка девятнадцатого века: они напились до беспамятства), и повторил, что Генри Остен очарователен и что нас обоих пригласили на ужин.

Генри бросил взгляд на Лиама — тот лишь вскинул бровь и пожал плечами, не отрицая выдвинутых мной обвинений, а затем отвернулся и принялся рассматривать большой раскрытый атлас, который лежал на ближайшем столе.

— Ваш брат — сама деликатность, не правда ли? Он просто не желал сообщать вам правду: «О, этот мистер Остен, он просто старик, ужасный брюзга и одной ногой уже в могиле, однако мы должны ему потрафить, ибо сэр Томас-Филип снабдил нас письмом…»

— Для меня уже вполне очевидно, что ничто из сказанного к вам не относится, сэр.

— Distingué[13], скажем так. На французском все звучит куда безобиднее.

— Вам хорошо знакома Франция?

— Так же как и всем в наши дни. Моя дорогая супруга, — взгляд, который он так с меня и не сводил все это время, соскользнул на камин, затем вернулся ко мне, — училась там,