Марина Казанцева - Гоблинские сказки

Я кинулся, кричу:

— Клавдий, я его сейчас засыплю!

А тот меня с Гертрудой вместе держат. Не надо, мол, поддаваться на провокации. Только зря он это. Лучше б я его тогда засыпал.

А вечером мне Клавдий говорит:

— Лаэрт, сынок, у меня к тебе есть дело. Не хочешь послужить державе?

Я говорю:

— О чём базар?! Гамлета прикокать? Я прям сейчас.

— Нет, такие методы Европа осуждает. Вы всё-таки с ним друзья.

— Видал в гробу я таких друзей у белых тапках!

— Не торопись. Вы с ним играли в детстве. Полоний вас качал на одном колене.

Меня прям слёзы прошибают. Сподобил мне Господь дружком обзавестись!

— Давайте, батя, говорите, чего мне с этим гадом сделать.

— Да всех делов сопроводить его до Виттенбергу. У принца сессия должна начаться. А там два курса впереди.

— И всё?! Я его придушу в дороге!

— Не надо. Эти вещи делают иначе. Я с вами письмецо пошлю к декану. А в письмеце том напишу, как надобно им поступить с хорошим человеком. Пусть его почаще содит в карцер, даёт уроков выше головы, гоняет раз по десять с пересдачей. А напоследок пусть оставит на каждом курсе на повторно.

Ну, думаю, загнул товарищ Клавдий! Кто ж выдержит такое!

Плывём мы трое в Виттенберг. Я думал: как перенесу дорогу? Ему ж, скотине, не стыдно мне в глаза глядеть! Папашу укокошил, сеструху утопил (косвенно, конечно), а теперь сидит в каюте и бренчит на мандолине!

Тут поднялся такой штормила! Мы все трое напугались. А Гамлет говорит:

— Давайте, братцы, напьёмся водки! А то я не хочу к рыбам трезвый потонуть!

Мы смотрим: человек-то вроде в ум вошёл, заговорил по-путному. И стали открывать бутылки. Три дня нас мотало штормом. Мы упились в дымину, орали песни, целовались, какие-то травили анекдоты, пели матерные песни. Срамота была такая, всего и не упомню.

Короче, высадились в Виттенберге мы друзья друзьями. Всё прошлое забыто. Идём по городу. Я так оробел: кругом такие люди, а я орясина провинциальная. А эти двое прям заправские студенты. Мне Розенкранц так шлёпает рукою по спине. Не надо, мол, Лаэря, так бояться — всё будет ништяк! С ними все здороваются, шутки забивают. Как, мол, там Клавдию, загнул салазки? А как Офелии, задрал подол? Я уж совсем не понимаю: они все тут гопники такие? Или через одного?

— Ребята, вы пока валите в деканат, а я в общежитие зайду. — сказал нам Гамлет.

Розенкранц обрадовался: иди, говорит, иди! Скажи ребятам, чтобы выпивку поставили!

— За упокой! — расхохотался Гамлет.

Я шуток глупых не понимаю и вскипел:

— Розенкранц, он катит про Офелию?!

— Нет, Лаэря, это просто местный анекдот.

Мы пришли к декану. Я остался в коридоре, а Розенкранц в приёмную вошёл. Через минуту вижу: стражники бегут. А ещё через минуту — Розенкранца тащут! Дотащили до угла, шарах секирой и ёк башка!

Я перепугался. Что, прости Господи, за шутки тут у них?! Вскочил к декану в кабинет, ору, как ненормальный:

— Вы что, рехнулись?! Какого ляда парня загубили?!

А этот толстячок мне так спокойно:

— Чего вы, милый, тут орёте? Здесь вам не в Дании кривляться на базаре. Мы выполнили просьбу Клавдия. Он наш старый друг. Мы вместе с ним учили зоологию. И трупы резали ночами. Разве я ему не окажу простой услуги? Да вот, читайте сами в письмеце.

Я сунулся к письму, а там написано предельно просто: срубить башку подателю сего. И подпись за печатью: Клавдий.

Вот блин. Я понял: Гамлет только вид делал, будто напивался, а сам письмишко подменил. Клавдий-то писал совсем другое.

Я в общежитие бегом. Поймаю гада и зарежу. А там уж пьяная компания шумит. И вправду поминают Розенкранца. Кричат мне: эй, гомункулюс, иди сюда! Тебе тут персональная бутылка спиртуса!

Я обозлился, спирту хряпнул, нож достал и всем им говорю:

— Коль Гамлета до вечера не отыщу, всем вам тут, гадам, бошки посшибаю!

Они маненько напугались да по латыни мне и говорят:

— Послушай, эмбрион дебильный, в прозекторскую дальше. Твой Гамлет, как пришёл, так сразу выдал нам для помину ящик водки. А сам тут же побежал и взял билет обратно в Данию. Иди-ка с миром, киллер деревенский, да не забудь соплю в карман убрать. А то мы в Данию-то вашу как приедем, да всех научим, как трупы зашивать иглой кривою!

Вижу, не мне с ними спорить и побежал, как мне советовали, прямиком на пристань.

Приехал в Данию, а там террор царит. Гертруда с Клавдием на цыпочках все ходють. А слуги с перепугу разбежались. А этот цуцык виттенбергский сидит на троне и ухмыляется, паскуда:

— Что, экспонаты, напужались? То ли ещё будет!

Я к Клавдию бегом.

— Всё, — говорю. — больше ты меня не остановишь. Пойду с гадёнком драться на ножах.

Он мне сквозь зубы:

— Иди. Дерись.

А сам так улыбается Гертруде: всё, милая, путём. Им ведь надо соблюсти порядок, этикет. Нельзя же, в самом деле, пойти и просто пырнуть ножом наследника престола. Я им мешать не стал. Пошёл, поймал змею и намазал ножик змеиным ядом, чтобы точно уж наверняка его свалить. А шпагу намазал ботулизмом.

Всё общество уселось в зале, из окна вид на природу. Герольды вышли, протрубили. Всё путём, с виду, как учебная дуэль. Его сиятельства желают поразмяться.

Он вышел, как пижон, весь в белой рубашонке с кружавами. Гертруда говорит:

— Сынок, смотри не простудись.

— Целую руку, мама. — а сам на Клавдия глядит.

Тот не дурак и тоже догадался, на кого Гамлет точил ножи. И говорит мне:

— Лаэрт, ты валерьянку подевал куда?

Мы с ним договорились подсунуть принцу в вине побольше валерьянки. Он задуреет и начнёт всё время мазать. Только я с Клавдием на сей счёт советоваться больше не хотел. Он сторонник слабых мер, а для этой падлы требуется кое-что похуже. Я ему сунул в руку пузырёчек с клофелином и только говорю:

— Сам-то не напейся из евонной кружки.

А дальше всё, как в цирке. Гертруда кинула платочек, Гамлет как бросится ко мне. Как в клинч вошли, он мне шепчет:

— Хана тебе, Лаэрт. Я тебя уделаю, как плюшевого зайца.

— Погоди, Гамлюша, — отвечаю. — Придёт и твой черёд крокодилов есть.

И ножичком его тихонько тык в ручонку. Он отвалил и чего-то испугался.

— Сынок, попей вина. — говорит ему Гертруда.

— Пейте, мама, сами.

— Ну, хорошо. — она и потянулась к кружке.

— Не пей, Гертруда. — говорит ей Клавдий.

Она ему: — Я пить хочу!

И, натурально, пьёт отраву. Я понял: время мало. Он как сообразит, что мама вовсе не от валерьянки померла, так сам и не сунется попробовать винца. И сам прошу:

— Налей мне, Клавдий, из своей бутылки.