Etcetera - Оборотень

— Ай!

Не пойми откуда появившийся старикашка в зеленой ливрее, кажется, так эта одежка у слуг называется, вцепился в мое ухо. Уж сколько раз о том, что оборотничье чутье отрубилось, жалею. Раньше бы он фиг ко мне так бесшумно подобрался. Его аккуратная бородка клинышком дрожала от негодования, да и сам он чуть слюни не пускал.

— Воровка! — противно прошипел он. — Как ты сюда забралась? Сейчас стражников позову!

Я попыталась его пнуть и вывернуться, но узкие, костлявые, не по-стариковски сильные пальцы держали крепко.

— Дяденька, выслушайте… — заканючила я.

— Я тебе не дяденька! Как сюда забралась, отвечай!

— Севэриан. Он здесь живет. С братцем повидаться решил, а я друг его!! Да я ему вообще как сестра, дяденька. — Вспоминая нашу поездку, зачастила я, пытаясь высвободить ухо. Ух, фея у меня за все получит. И этот старикашка тоже, как силы верну.

— Севэриан? Старшенький? Он здесь? — его глаза под кустистыми седыми бровями потемнели. Он резко пошел куда-то, но ухо мое так и не отпустил. Я еле сдерживалась, чтобы не выругаться, продолжая давить на жалость. Когда злобно ругаешься, это обычно выходит хуже. Слезы на глазах были уже почти настоящими.

— Дяденька, пустите, а? Я ж говорю, с Севом я пришла! И он расстроится, если вы мне чего-нибудь оторвете.

Отвратный мерзкий старик стащил меня по лестнице, и второй раз за вечер меня выставили за дверь. Через ту самую для слуг, через которую мы с Севом входили.

— С Севэрианом ты или нет, это еще бабка надвое сказала, надолго ли вы тут останетесь. Подождешь его снаружи. Взгляд у тебя больно вороватый. И знай, если что вызываю стражников! — скрипуче пообещал он.

— Подозрительный старый гнусный…

— Что?! — от его возгласа у меня чуть последнее здоровое ухо не заложило.

— Говорю, хорошо, подожду здесь, дяденька. И скажите Севэриану…

Дверь резко захлопнулась у меня перед носом.

— Эй, куртку хоть верни!

Молчание. Вот повезло-то… Я тихо, но от души выругалась, потирая ухо. Шмыгнула носом. Было холодно, а я в одной легкой кофте, а щас чай не лето. От души пнула дверь, надежды на то, что Сев вскоре про меня вспомнит и запустит обратно, было мало. Я пригорюнилась и, обхватив себя за плечи, чтобы теплее было, стала скакать на одной ноге. Авось, не околею. Меня всегда откуда-то выставляли. Когда осталась сиротинушкой, ни одна зараза из деревни не взяла меня к себе. Помню, пришлось до самого потепления в конюшне какого-то торговца овсом питаться, благо жеребенок из меня миленький был, и он меня, как только вырасту, продать хотел. А по ночам, когда конюхи не видят, в человека превращалась и с кухни колбасы воровала. С тех пор холода и зиму ненавижу. Потом немного приноровилась и стала проезжающих мимо торговцев грабить. Вначале просто по ночам, какую сумку наугад стаскивала, а как клыки побольше выросли, да вид страшенный принимать научилась, так жизнь у меня сразу улучшилась. А потом и Талса встретила. Эх, жаль, теперь я ему нафиг не нужна. Воровка из меня так себе, а за просто так он меня кормить не будет. Придется, поджав хвост, возвращаться в деревню, но дом уже весь прогнил до основания, в щели холодные ветры задувают, и где мне зимовать не знаю. Эх, кабы была я шибко красива, как в ипостаси лошади… но чего уж. Даже приворотное зелье сварганить не умею, никто меня просто так не приютит.

— Сев! — скрипнув зубами, проорала я. — Сев!

Никто не отзывался. Обиделась бы, плюнула, да ушла, чтобы потом отомстить, но проклятье прочно меня к наемнику привязало. Наши жизни пока так спутало, ни одна Вязальщица судеб распутать не возьмется. А вот уж потом точно отомщу. Я продолжила прыгать, чисто из упрямства, теплее от этого не становилось.

— Сев, леший тебя побери!!!!!!! — от моего вопля где-то по соседству противно разгавкалась собака.

Наконец, со скрипом открылось окно, и на меня из ведра плеснули. Вроде не помоями, вот уж спасибо доброму человеку. Хорошо отскочить успела. Кровожадно представляя, что я сделаю этому уродскому старикашке, вышла за забор на всякий случай. Мало ли, вдруг в следующий раз и вправду помои будут.

На улице было безлюдно и тихо, свет почти во всех окнах погашен. Никто мимо этого дурацкого дома не шел. Я снова шмыгнула носом, уже кричать надоело, а то придурковатый слуга и вправду стражу может вызвать. А я стражу жутко не люблю. Привычка, с тех пор как с Талсом работать начала.

В сказках всегда, когда бедная красна девица замерзает и бедствует, появляется какой-нибудь чарующий незнакомец, который согреет и накормит, и позаботится. Но на то, они и сказки. Каждый раз, когда я в беду попадала, еще никто не появлялся, чтобы меня спасти. Хоть сколько угодно жди тепла руки протянутой… Если сама не придумаю, как согреться, наутро тут только ледышка с косой примороженной и останется. Я окинула дом прощальным ненавидящим взглядом, запоминая, как он выглядит, чтобы позже вернуться, и побрела по улице. Авось местечко, где погреться найду.

Очевидно, на этом краю города только богатеи и жили, ни трактира завалящегося не попадалось, ни постоялого двора. Сев, какая же ты сволочь! Что было жалко не выставлять меня? Я бы даже помолчала, если я тебя так раздражаю. Но на холод то за что? У, как же холодно. Я шла и жалела себя настолько проникновенно и прочувствованно, что чуть не пропустила полуприкрытую дверь конюшни рядом с двухэтажным, но очень красивым домом. Ночевать среди лошадок мне не привыкать. Перемахнула через низенький забор, причудливый, с цветочной вязью, так для красоты скорее, чем от воров защищать и проскользнула в конюшню. Ох, и ночного зрения мне шибко не хватает. Пара лошадей всхрапнула, когда я обо что-то запнулась и растянулась на полу.

— Ты чего здесь делаешь? — голос был басовитый, насыщенный, будто кто-то в трубу дул. Не слишком злой, но требовательный. Любой бы вор перетрусил, да чужое добро уронил.

Я вздохнула. Что ж не везет то так. Единственная приоткрытая дверь, и то на кого-то напоролась. Щас опять выгонять будут.

— Иди к лешему, — буркнула я. — И не надо меня выкидывать. Три раза за день слишком нагло. Я и сама уйду.

О да, когда нет дома и денег, у нас остается только гордость. Замерзну тоже гордо.

— Зачем ты сюда приходила? — гулко полюбопытствовал невидимый собеседник. Я бы могла ему много чего ответить, но промолчала. Еще стражу вызовут. На ощупь пошла обратно к выходу. Что-то чиркнуло, и в конюшне загорелся свет масляной лампы.

— Замерзла, небось, в своей одежонке? Вы люди, по-моему, к холодам чувствительные, или я ошибаюсь? — спросил тролль. Высокий, лобастый с ручищами как лопаты и немного коротковатыми ножками по сравнению с массивной грудной клеткой и широченными плечами. Кожа у него была светло-зеленая, в темных волосах приметная седина. Признак возраста, тролли под конец жизни выцветают, как старая лубочная картинка. Умные, блекло-розовые глаза. Клыки, выпирающие из-под нижней губы, левый сломан.