Светлана Ширанкова - Легенда Кносского лабиринта

Все, кто был на арене, расступились в стороны, и бронзовое тело, выгнувшись натянутым луком, уже знакомым движением взлетело в воздух. Бык, почувствовав на спине раздражающую тяжесть, всхрапнул и рванулся вперед, разбрасывая песок из-под копыт. И тут Астерий сделал совершенно дикую вещь — присел на корточки, будто находился на травке в саду, и с размаху хлопнул зверя по шее. Оскорбленный рев, раздавшийся вслед за этим, сделал бы честь Немейскому льву. Вместо быка в круге теперь исходило яростью существо из ночных кошмаров, брыкаясь так, будто от этого зависела его жизнь. А тот, кто вызвал эту бурю, вдруг как-то нелепо и неловко взмахнул руками и начал падать с бычьей спины прямо туда, где копыта высекали искры из матери-Геи. В следующий миг непонятным образом я очутился рядом с бушующим смерчем, с ужасом ощущая: это уже было — и тело на песке, свернувшееся в клубок, и смертельная опасность рядом, и безрассудный порыв откуда-то из глубины — спасти, защитить, прикрыть собой… Кажется, старик Крон зажал очередную песчинку в кулаке, не давая ей упасть, потому что все вокруг замерло в хрупком, неустойчивом равновесии… а потом бездыханное тело поднялось с земли и абсолютно спокойным голосом спросило:

— Все поняли, как нужно действовать, если бык вас сбросил? Откатиться в сторону, лечь на спину, руками прикрыть голову, ногами — живот. До сигнала ловца лучше не вставать, хотя обычно животное быстро успокаивается. А ты, Тесей, чего примчался? От бревна плохо видно?

М-да, горящие от стыда уши тоже уже были. Только на этот раз внутри начинает закипать ядовитое варево — обида, злость из-за насмешек, нелепое облегчение (все обошлось!), отголоски пережитого страха, и что-то еще, чему я не могу, да и не хочу, искать название. Вместо этого я хватаю Астерия за плечи и встряхиваю пару раз, прежде чем он освобождается от моих рук.

— Трезенец, тебе что, голову напекло? Иди в тенечке посиди.

— Сам иди… в тенечек. Я думал, ты с собой покончить решил таким заковыристым способом.

— Надеешься, что я облегчу тебе задачу? Так это ты зря, самому попыхтеть придется.

В ушах нарастает тонкий комариный писк — злость? растерянность? Я, конечно, собирался его убить, когда ехал сюда, но давно уже отказался от этой мысли. Неужели он думает, я… Видимо, мое лицо сильно изменилось, потому что Астерий хмыкнул и добавил:

— Я говорю о победе в состязаниях. А ты о чем подумал?

До самого вечера я не разговаривал с Астерием и старался даже не смотреть в его сторону. Не слишком-то приятно, когда над тобой издеваются. Впрочем, очень скоро на посторонние размышления не осталось сил. Кажется, кое в чем синеглазая язва права — по ночам стоит спать. Машинально передвигая ноги по направлению к постели, я надеялся, что в ней не окажется никаких посторонних предметов — упаду сверху и не замечу. Однако посторонний предмет имел на этот счет собственное мнение. На моем ложе сидела Ариадна.

Антистрофа третья. Минотавр

К себе идти не хотелось. Вечер пах медом и солью, подзуживая сбежать в дальнюю бухту: валяться на песке, считать звезды, купаться в черной воде, разгонять крабов, выбирающихся по ночам на берег. Жаль, но сегодня спокойствию крабов, по-видимому, ничего не угрожает. Я так и не поговорил с сестренкой, а разговор этот, зная ее темперамент, лучше не откладывать. Пустит на дрова половину дворца и не заметит. Тяжело вздохнув, я направился было в сторону гинекея, как мне на глаза попался раб, которого я лично отослал к трезенцу — проводить к новому месту жительства. Вид у него — у раба, не у трезенца — был подозрительно помятый и всклокоченный, так что я просто взял несчастного за шиворот и приступил к допросу. Слова посыпались горохом из прохудившегося мешка, и стало ясно — я опоздал. Ариадна успела перехватить посланца, вытрясти из того суть моих распоряжений и, судя по всему, они ей не понравились. Поэтому она самолично направилась к афинскому гостю — отговаривать от нелепой затеи. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать туда же — возможно, я еще успею предотвратить убийство.

Зрителей снаружи набралось порядком. Все, конечно, делали вид, что заняты своими делами, но тишина во дворе стояла мертвая, и звуки, доносящиеся из дома, были слышны совершенно отчетливо. В данный момент там, похоже, бесновалась стая озверевших котов, дерущихся за право разорвать на мелкие клочки покрывало и занавеси, и время от времени раздавался шум падения чего-то тяжелого. Приказав зевакам немедленно расходиться — кажется, меня впервые не приняли всерьез — я тяжело вздохнул и вошел внутрь, на всякий случай прикрыв голову локтем. Маска маской, а глаза надо беречь. Как в воду глядел — мимо просвистела ваза и, разбившись о дверной косяк, обдала меня дождем из мелких осколков. Набрав в грудь побольше воздуха, я во всю мочь рявкнул: «Прекратить!» — аж у самого в ушах зазвенело. Наступившая после этого потрясенная тишина дала мне возможность наконец-то осмотреться и прикинуть масштаб разрушений.

Ариадна, раскрасневшись и тяжело дыша, стояла у окна, держа в руках очередной метательный снаряд — какой-то кувшин. Количество черепков на полу наводило на мысль, что она принесла с собой для разговора половину гончарной лавки. Тесея я заметил не сразу, даже хотел заглянуть под кровать — вдруг сестренка уже прикончила афинского героя, и теперь с помощью разбитой посуды заметает следы преступления? Но, обернувшись, увидел, что трезенец еще жив, только слегка растрепан и поцарапан. Видимо, он прятался от аргументов рассерженной женщины за парадным щитом, до того мирно висевшим на стене. Быки в дурном настроении явно казались ему сейчас более приятной компанией, чем хрупкая девушка. Не знаю, чего мне хотелось больше: отобрать у Ариадны последний кувшин и разбить его — хорошо бы о чью-нибудь голову — или от души посмеяться над «великой битвой». Не сумев сделать выбор, я выглянул во двор, подозвал к себе одного из рабов и коротко приказал ему отвести гостя ко мне в комнаты, сдав с рук на руки охране. Тесей молча повиновался моему жесту и, не оглянувшись, пошел за провожатым. Сестра рванулась было следом, но я решительно взял ее за локоть и повел в другую сторону. Хватит уже развлекать челядь.

Дотащив девчонку до закутка между двумя кладовыми, я отобрал у нее кувшин, который та все еще держала в руке, с наслаждением грохнул им о ближайшую стену и поинтересовался:

— Ну?

— Ты… ты… чудовище! Зверь! Я, дура, тебе верила, а ты… — и злые слезы ручьем.