Владислав Четырко - Бродяга. Путь ветра

Но вместо этого — повинуясь усиленной обручем мысли Яна — поток дикой Силы хлынул на ту сторону, сметая и приржавевшую калитку, и стену.

Прожигая путь — до самых Врат.

Торинг-Фор дрогнул.

Треснула Сфера в руках Ар Гиллиаса, лишаясь яркости и формы; выцвело, теряя жизнь, лицо Верховного мага.

Башня ощутимо качнулась, но устояла. Мастера с трудом удержались на ногах.

Многие увидели, как проваливается сам в себя Колодец, воронкой затягивая колонны портика и драгоценную брусчатку.

Увидели пять гаснущих смерчей у озера — все, что осталось от Молчаливых.

Но никто — даже Рав — не видел, куда и как исчез мальчик.

…колонны Врат изваяны не из камня, не из дерева и не из металла. Может быть — из времени, может — из пространства, возможно — из ожидания…

Прошедший Врата никогда не будет прежним…

Ветер, несущий холод из ниоткуда в никуда, пронизывает насквозь, а плащ развевает крыльями. И солнце (здесь оно вечно алое, то ли закатное, то ли восходящее) — не греет, с трудом раздвигая фиолетовый сумрак. Высоко над головой взмывают навстречу друг другу навершия Врат — зависшей над пустотой разорванной аркой.

Черные — ни лучика света не отражают парные колонны, острозубые углы и шпили.

Закрытые — хотя, казалось бы, шагнуть в проем так просто.

Но за ним — клубящийся бесцветный туман… и пропасть без края и дна.

«…возможно — из ожидания…»

— Пойдешь? — доносится из ветра.

— Пойду, — кивает стоящий во Вратах парень, и тень его падает в обрыв.

— Дорога перед тобой, — отвечает ветер. И становится тихо.

И то, что было туманом, оседает и уплотняется, становясь дорогой — камнем, утоптанной серой пылью, жесткой травой на обочине…

…становясь Дорогой.

Часть 2

Спутники

Знак этот — змеистое переплетение остроугольных, изломанных линий — Ян узнал бы где угодно, не видев прежде ни разу. Ни перо, ни кисть, ни резец даже в самой искусной руке не могли воспроизвести его точно — он возникал сам собою во время обрядов Посвящения в пещерных храмах Шессергарда. Однако копии, что попадались в свое время на глаза Бродяге, все же были достаточно хороши; но, в отличие от них, этот Знак, угнездившийся меж ключиц девушки-ведуньи, был настоящим …

…А девушка — холодея, додумал он, — была врагом, и врагом опасным.

Во влип-то, дурень…

Ян оглянулся. Ведунья — все так же не приходя в сознание — лежала на расстеленном плаще. Знак проявился, почуяв чужую Силу, как только он приступил к осмотру… слова-то какие — будто для доклада; хорошо хоть, что докладывать некому — не служит Бродяга ни коронам, ни гильдиям, ни враждующим Орденам…

Маг из Ордена Света, обученный в школе острова Торинг, прикончил бы ведунью на месте, провалив труп сквозь землю и придавив сверху наговором. Сероземский лесняк-заклинатель, которому нет дела ни до чего, кроме безопасности собственной деревни, проткнул бы ее колом из сырой осины (если бы посмел), да и оставил бы гнить на поляне.

Но Ян не был ни тем, ни другим — на ее счастье.

Вот только на свое ли?

Балахон разорвался, обнажив израненное, покрытое ожогами тело. Стараясь не смотреть на зловещий знак, Бродяга провел ладонью над левым плечом девушки, прямо над синим, налитым кровью ушибом, обратив его в чистую, здоровую кожу.

Занявшись привычным, любимым делом, Ян отвлекся от мрачных мыслей и попутно прощупал лес на пару миль вокруг. Все спокойно; кроме зверей — никого, а звери Бродягу не тронут. За спиной — крутой, больше похожий на обрыв склон. Другого хода на поляну, с трех сторон окруженную чащей, не было — разве что с воздуха, но и там ничего тревожного не видно. Источник опасности один — вот он, буквально под рукой…

Из заплечного мешка Бродяга извлек просторную рубаху и запасную накидку — того же неопределенно-серого цвета, что и плащ. При желании оттуда еще много чего можно было бы достать — даже то, чего он туда никогда не клал. Из рубахи, перехваченной поясом, получится какое-никакое, но платье; брюки, конечно, в этой чащобе не помешали бы, но… поди вообрази их такого размера, как надо…

Ведунья была худенькой, но не тощей; скорее — воздушной, легкой и гибкой, как ивовый прутик. Глаза ее, намертво приковавшие внимание Бродяги на площади, оставались закрытыми; пушистые черные ресницы — недвижными. Лицо — тонкое, изящное; губы сомкнуты, словно в полуулыбке; подбородок чуть запрокинут; шея, избавившись от синюшно-багрового кровоподтека, вновь обрела белизну.

Каждая черточка, каждая линия тела была уместной, более того — выглядела единственно возможной; и даже зловещий знак, вплетаясь в общий узор, казался диковинным украшением.

Он не заметил, как дрогнули ресницы, как полыхнул испуг во внезапно раскрывшихся глазах… а потом уже поздно было что-либо замечать, да и не смог бы это сделать — отброшенный мягким, но неодолимо сильным толчком, он мгновенно перестал видеть.

«Загляделся, как сопливый школяр», — искрой мелькнула сквозь темень запоздалая, виноватая мысль. Тело сработало безотказно — и бесполезно: рывок, переворот, уход от удара, который так и не последовал… затем нога, скользнув, потеряла опору, и Бродяга ссыпался по склону оврага. Следом загрохотали камешки, за ними — камни побольше; оползень догнал его, и он долго ничего не помнил — кроме темноты…

Там, на площади, тоже было темно. Вокруг толпились люди, живые люди, и открывать глаза было нельзя, хотя и хотелось. Очень. Но тогда многие из них перестали бы быть живыми, как прежде перестали быть людьми.

Да и без зрения Бродяга воспринимал происходящее отчетливо и ясно. Страх окружающих виделся ему скользкой холодной чернотой, заключенной в тонкие, мутного стекла, сосуды. Сам он обратился в вихрь, буран невидимых лезвий, метнувшихся во все стороны сразу — вскрыть, рассечь, выплеснуть эту черноту. Высвобожденный страх взвился воющим ужасом, растекся по площади ледяной паникой, придушенными вскриками порхнул над головами, загрохотал по брусчатке сотнями удаляющихся подошв…

А теперь такая же темень набухла в его душе, и было это гадко, и ничего нельзя было сделать, ведь кроме страха и ощущения собственной беспомощности — пустота…

Сначала вернулась боль — тупая, тошнотворная боль в затылке, острая — в запястье левой руки.

Потом — слух, и с ним — шорох ветра в листве и хвое да осторожный пересвист утренних пташек. Шагов он не услышал — они были легки, беззвучны и лишь ощущались, как ощущается среди ночной тьмы движение вражьего клинка. Как она сумела так тихо сойти по осыпи? Хорошо же их учат там, в пещерах… и явно не только этому.