Карина Демина - Семь минут до весны (СИ)

— Конечно.

И она.

Перебирает пальцы его, будто играет на причудливом клавесине с огромными горячими клавишами. И музыка не слышна никому, но так и должно быть.

Эта музыка — только для Ийлэ.

Или он тоже слышит?

— Какие они?

— Птицы?

— Да.

— Огромные… как орлы… или больше… у них крылья из тумана и воды, иссиня-черные… и если приглядеться, то можно рассмотреть каждое перо. Птицы кружат над тобой, зовут… и если откликнешься, то спустятся. Они предложат прокатить, но соглашаться нельзя.

— Почему?

— Унесут.

Он мог бы посмеяться, но не стал. Поверил? В это сложно поверить, если сам не увидишь. А он нынешней грозой будет слеп.

— Быть может, мне не следует тебя отпускать?

Его палец скользит по ладони Ийлэ.

— Стоит. Иначе откуда я возьму силы?

— Откуда, — послушно спрашивает Райдо.

— Поймаю молнию. Они доверчивые… как птицы, только лучше. Надо лишь руку протянуть, и молния сядет. Звучит безумно, да?

— Да, — он соглашается и стискивает пальцы. — Молния — слишком опасно.

— Не для меня.

Ийлэ молчит, а потом признается.

— Кажется, я все равно не смогу устоять… это очень старая гроза. Она давно ищет хоть кого-то, кому нужны ее силы.

Сложно объяснить.

Ийлэ и не пытается. Она ждет, и мучится ожиданием, ходит по комнате, полуслепая, потерянная, натыкаясь на острые углы… и Райдо о чем-то спрашивает, но потом уходит… хорошо.

Он не нужен.

Никто не нужен этой ночью.

…тот, другой, запер в подвале, и даже там, под землей, Ийлэ слышала грозовых птиц. Звала, умоляя сжечь дом, надеялась на них и еще на белые молнии, но те обманули.

Рассыпались в небе.

Сегодня все иначе.

И Ийлэ перекатывается с пятки на носок. И с носка на пятку… земля холодная.

Уже земля?

Она вышла из дома, а когда — сама не помнит. И разулась… босиком легче. Но земля все еще холодная, сонная, спеленали ее корни… или наоборот, она укрыла их, спрятала в серых глубинах от морозов? Не узнать, не понять…

И нет нужды.

Ийлэ дрожит, но не от холода. Холода она больше не ощущает, он остался вовне, как и страхи ее, и сомнения, и дом…

…Райдо.

…Броннуин…

…Нат и Нира…

Не важно.

Важно.

Нет ничего хуже, чем потерять себя в грозу… гроза пока не дошла. Тучи ползут медленно, и небо прогибается пот их тяжестью. Звезды дрожат, повисают на зыбких нитях… вот будет смешно, если нити не выдержат веса их, оборвутся.

И звездный горох посыплется на землю.

Тогда, быть может, Ийлэ соберет его… правильно, целый мешок звездного гороха. Она сделает ожерелье и серьги, и еще браслет, краше которого не будет во всем мире.

Нельзя поддаваться.

Нельзя сходить с ума.

Почему?

Разве безумие так уж плохо?

Ийлэ присела и зачерпнула горсть грязного подтаявшего снега. Стиснула до боли, вялой, далекой.

…мама плясала под дождем, и молнии садились на ее ладони, точно белые птицы, она же со смехом подбрасывала птиц в воздух.

…и те взлетали…

…не птицы, но сонмы белых бабочек, от которых сам воздух дрожал и вода закипала.

…она не всегда успевала, и тогда молнии рассыпались белым пеплом. Грохотало. Пахло грозой, долго пахло, и от маминых рук, и от платья ее, которое потом сжигали в камине… и мама, глядя, как огонь пожирает обрывки ткани, печалилась.

Почему?

Потому что те молнии умирали.

— Будь осторожно, — шепнул отец. — Ты можешь взять их силу… кровь позволит…

…та кровь, о которой он промолчал.

…и почему не рассказал раньше? Берег? От чего? От кого? И что было бы с Ийлэ, не случись война?

Не время для подобных вопросов. Тучи близко. И ветер пробует Ийлэ на прочность, ласкается к ногам, дергает за подол юбки, которая, напитавшись влагой, липнет.

Снять бы…

А почему и нет? Без юбки будет проще…

Ветер смеется. Или не он, но отец… он ведь здесь похоронен, и земля помнит. У земли на редкость хорошая память… и если ей дать силу…

Она проснется.

Рано или поздно, но проснется сама. Нельзя вмешиваться в естественный ход вещей, разве что безумцу. А Ийлэ уже почти. И смех она слышит явно.

— Папа?

Гром отвечает.

Небо дрожит, не небо — щит стальной, по которому бьют молотом, а звезды-подвески звенят, но держатся. Не будет у Ийлэ мешка со звездным горохом. Не будет ожерелья, равного которому…

Смех становится громче.

Отчетливей.

Она оборачивается.

Никого. И ничего. Черная громадина дома. Ставни и те заперты. И правильно, не след подсматривать. Не сегодня, не в эту ночь. Ийлэ стягивает платье, мокрое, липкое и неудобное. А ветер заливается, ласкает, уже не ледяной — горячий.

И дождь идет.

Умыться можно.

Нужно.

Ийлэ подставляет сложенные лодочкой ладони, набирает воду и пьет, мучимая внезапной жаждой.

— Не спеши, — советует тот же голос, которого не существует. — И все получится.

— Я не знаю…

— Знаешь.

Голос не желает слушать возражения, и сомнения Ийлэ ему не понятны. Он уверен, что все-то получится, а в небе грохочут крылья грозовых птиц.

Надо спешить.

И в грязь летят нижние юбки… и чулки шерстяные, колючие… вот так-то лучше… Ийлэ становится на цыпочки, раскидывает руки навстречу грозе.

— Я здесь! — ее голос тонет в громовых раскатах. — Я здесь и вижу вас!

Тучи рвутся.

Расползаются гнилым тряпьем, и в прорехах, чернотой на черном небе кружат птицы. Они спускаются ниже и ниже, разглядывают Ийлэ. Клекочут.

Обсуждают.

Сочтут ли достойной?

Сердце обрывается… и останавливается… вот-вот и смерть. И хорошо. Что может быть лучше смерти в грозу? Ийлэ облизывает губы в предвкушении…

Ну же!

А птицы все кружат, не умея решиться… и белым бутоном в подбрюшье туч расцветает первая молния. Получилось?!

Ийлэ видит ее.

И руки тянет, и не дотягивается, поскольку молния обманчиво близка, но все ж недосягаема. Она застывает, чувствуя, как ноют от напряжения ноги, и спину сводит судорога, и пальцы леденеют.

Ей очень нужно!

Хотя бы одну… одну-единственную… такую, которая не рассыпалась бы пеплом, не превратилась бы в бабочек… не для себя, но для пса.

Он не выживет без молнии.

А Ийлэ — без него.

Капля прирастает так невыносимо медленно, и вытягивается, и все-таки срывается с нити, летит на Ийлэ, разворачивая белые крылья. Падает прямо в руки.