Тэд Уильямс - Игра теней

Впрочем, двор испокон веков был ристалищем, где сражались тщеславие и амбиции. Однако же с приходом нового правителя произошли несомненные перемены. При короле Олине здесь царили спокойствие и благочинность; по крайней мере, так рассказывали Тинрайту, во времена Олина ни разу не переступавшему порога внутреннего двора. Во время короткого регентства Баррика и Бриони приемы в тронном зале были уже не такими торжественными, однако разговоры по-прежнему велись в полный голос. Ныне вельможи усвоили привычку изъясняться шепотом. Проходя сквозь толпу в зале, поспешно расступавшуюся перед стражником, Тинрайт слышал лишь шарканье ног да приглушенное бормотание. Закрыв глаза, он мог бы вообразить, что находится не в тронном зале, а на голубятне.

«А еще этот звук похож на шорох опавших листьев, — подумал Мэтт, и сердце его тоскливо сжалось. — Милосердные боги, неужели меня убьют? Неужели я больше никогда не увижу ни деревьев, ни листьев, ни травы?»

В детстве мать часто повторяла ему, что во время тяжких испытаний утешение и поддержку надо искать в молитве. Тинрайт попытался последовать ее совету и зашептал одними губами: «О Зосим, самый снисходительный из богов, услышь меня! Спаси меня от ужасной безвременной смерти, и тогда… я построю тебе храм. Когда у меня будут деньги, конечно». Поэт сознавал, что такое обещание звучит неубедительно. Но какими еще посулами можно завоевать расположение покровителя поэтов и пьяниц?

«Я вылью на твой алтарь бутылку лучшего ксандианского вина! — нашелся Мэтт. — Только не позволяй Хендону Толли меня убить!»

Кроме как на богов, Тинрайту не на что было уповать, однако Зосим был известен своим взбалмошным и переменчивым нравом. По причинам, понятным лишь ему самому, он вполне мог пренебречь просьбой.

«Зория, благословенная дева, если ты питаешь жалость к несчастным, которые натворили много глупостей, но никому не принесли вреда, пожалей и меня! — забормотал поэт, едва сдерживая слезы. — Обещаю тебе, я исправлюсь! Я стану другим человеком».

Кресло, где обычно восседал Хендон Толли, пустовало. Рядом стоял Тирнан Хавмор с кипой бумаг в руках.

— Это что еще за молодчик? — осведомился Хавмор, отрываясь от бумаг и глядя на поэта поверх очков, сползших на кончик носа. — Мэттиас Тинрайт?

С этими словами Хавмор повернулся к пажу, стоявшему чуть поодаль, и тот почтительно подал ему толстый лист пергамента. С первого взгляда было понятно, что это официальный документ. Хавмор пробежал лист глазами.

— Ах да, — безучастно бросил он. — Здесь говорится, что он приговорен к смертной казни.

Все поплыло перед глазами Мэтта Тинрайта. Мир внезапно начал кружиться с бешеной скоростью, а потом вдруг опрокинулся. Несколько мгновений спустя Мэтт понял, что опрокинулся он сам — точнее, упал на спину, а мир по-прежнему кружится тошнотворно быстро, как детский волчок. К горлу поэта подступила горечь, и он несколько раз судорожно сглотнул.

Он лежал, чувствуя щекой холод каменной плиты, и откуда-то издалека до него доносился сердитый голос Хавмора.

— Погляди, что ты натворил, бездельник! — раздраженно процедил кастелян. — Этого бедолагу пока еще никто не приговаривал к смертной казни. В приказе говорится о некоем Ринтайте, которому и предстоит отправиться на виселицу.

Сквозь туман поэт различил звук оплеухи и жалобные всхлипыванья пажа.

— Ты что, не умеешь читать, недоумок? Подай приказ о Тинрайте, а не о Ринтайте! — потребовал Хавмор.

Обессиленно прикрыв глаза, Мэтт Тинрайт слушал шуршание пергамента и шепот собравшихся вокруг придворных — на этот раз он напоминал шелест крыльев летучих мышей.

— А, вот он, — удовлетворенно изрек Хавмор. — Этому Тинрайту надо подождать его светлость.

— Ждать нет необходимости, я уже здесь, — раздался над ухом Тинрайта еще один голос.

Поэт открыл глаза и увидел пару начищенных до блеска сапог, украшенных серебряными цепочками.

— А это, насколько я понимаю, наш придворный стихотворец. Он выбрал несколько странную позу для ожидания. Правду говорят, что поэты склонны к причудам.

Тинрайт сообразил наконец, что надо встать на ноги. Хендон Толли внимательно наблюдал за ним, и под его ледяным взглядом Мэтт чувствовал себя неуклюжим до отвращения.

— Итак, ваше имя Тинрайт? — осведомился Толли, усаживаясь в кресло регента.

— Так точно, ваша светлость. Мне сказали, что вы… хотите меня видеть.

— Да, это так. Но я не думал, что вы будете ждать меня, растянувшись на полу. Вы так утомились от поэтических трудов, что решили немного отдохнуть?

— Нет, ваша светлость. Я… мне сказали, что я приговорен к смертной казни.

— Неужели? — расхохотался Хендон Толли. — А вы так чувствительны, что тут же хлопнулись в обморок? Спешу вас успокоить, я пока не отдавал приказа о вашей казни. — Губы регента кривились в усмешке, но взгляд оставался ледяным. — Впрочем, это можно исправить в любую минуту, — бросил он. — День выдался на редкость скучным, и все мы можем немножко позабавиться, наблюдая за вашими предсмертными муками.

«О милосердные боги, этот человек играет со мной, как кошка с мышью!» — пронеслось в голове у поэта.

К горлу снова подступил удушливый ком, и Тинрайт несколько раз сглотнул, стараясь сдержать жалкие всхлипыванья.

— За какую провинность… вы намерены лишить меня жизни, милорд?

Хендон Толли надменно вскинул голову. Он был одет по последней сианской придворной моде: алая туника ниспадала бесчисленными складками, пышные черные рукава с буфами делали фигуру приземистой и широкоплечей. Волосы несколькими длинными прядями спадали Хендону на глаза, не позволяя их рассмотреть. Впрочем, поэт и так знал, что глаза регента полыхают холодным огнем жестокости. Знал он также, что этот расфранченный денди обречет его на смерть с той же легкостью, с какой обычный человек отодвигает стоящий у него на дороге стул.

— Мне стало известно, что у вас есть… непомерные амбиции, — зловеще прищурившись, изрек правитель Южного Предела.

«Это касается Элан, — с отчаянием подумал поэт. — Он все знает».

— Я… я не вполне понимаю… что вы имеете в виду, милорд… — промямлил он вслух.

Толли раздраженно прищелкнул пальцами.

— Не пытайтесь хитрить, — бросил он. — Думаю, вам прекрасно известно значение слова «амбиции». Ведь слова — рабочий материал для поэтов.

— Но я… у меня нет никаких амбиций. Я всего лишь хотел… чего-то добиться в жизни. Как и все люди.

Хендон Толли подался вперед. Его скука исчезла без следа — перед поэтом сидел охотник, увидевший достойную добычу.