Павел Буркин - Когда камни кричат

Но игра начата, и остановить ее невозможно. Точнее — возможно: выйти из укрытия, и, можно поспорить, темесцы не станут разбираться, кто тут шарится в руинах. Залп в упор, если будет еще шевелиться, приколют штыком — и все. Нет человека — нет страшных тайн… А значит, остается играть по навязанным правилам и принять, как данность, что здесь и сейчас он — не гражданин Темесской Конфедерации, находящийся под защитой ее законов, а изгой, подлежащий уничтожению — просто за то, что он — не такой, как все. Стало быть, любой встреченный, если не доказал обратного — враг. Рокетт вжался в холодный, сырой камень, молясь, чтобы темесцы не заметили во тьме оконного провала мимолетное движение и не послали туда пули.

— Тише, — повторил командир отряда. — Не порть товар. Шуджи даст меньше — вычту из твоей доли, понял?

— Так точно, сир капитан! — отрапортовал темесец. — Подъем! — еще один рывок за веревку, но хоть без пинка. Девушку подхватили за руки и рывком поставили на ноги.

«Ловят они работорговцев! — зло подумал Рокетт. — А сами торгуют нашими девушками! Вот сволочи, и нет на них управы!»

Наконец темесцы прошли. Стараясь не хрустеть битым стеклом и рассохшимися половицами, Рокетт пробрался через заднюю, обвалившуюся дверь и оказался на захламленном дворе. С трудом перелез через груды мусора, в темноте угодил в глубокую лужу, шепотом выругался — но уже протискивался в пролом в кирпичной стене. Теперь — бегом через заваленный переулок. Еще дом — как водится, с глухой стеной, выходящей на улицу. И еще держится калитка. Ничего, ее можно снести одним хорошим пинком. И снова — через залитые мраком внутренности дома, в отчаянной надежде не наступить на змею. Вот и еще раз пригодилось лазанье по руинах мальчишкой — без тех уроков он бы точно переломал в развалинах ноги. Последняя стена с грохотом рухнула — и Рокетт вывалился на заросший кустами и крапивой простор Рыбачьего проспекта. Отлично. Сюда они не сунутся — им тоже не нужны свидетели, тем более не стоит пускать в ход мушкеты: до стены Старого города слишком близко, на выстрелы сбежится весь полк — объясняй тогда, куда и зачем шли с девчонками. Ну, если их заметят, тогда, конечно, выбора не останется, и все же не стоит ходить там, где ходит еще хоть кто-то.

А теперь — бегом к дому, где мирно спит Мелина. Если только темесцы не свернут — они неминуемо там пройдут. И тогда нежелательной свидетельницей, а то и той самой «язычницей и убийцей», которую искали сегодня на празднестве, окажется она. И тогда останется один путь — бегство из Эрхавена. Надо увести ее с собой.

Но он опоздал вновь. Когда безумный бег через заросли кустов и крапивы, прыжки через завалы и большие, глубокие лужи остался позади, Рокетт услышал вскрик. А потом грохот мушкетного выстрела там, впереди. Вспышка, вырвавшаяся из ствола старенького пистоля, озарила тот самый дом, где они нашли убежище. Потом раздался отчаянный крик Мелины, звук хлесткой пощечины и яростная ругань на неизвестном языке. Впрочем, почему неизвестном? Выговор Рокетт узнал, так говорят приезжающие на рынок пуладжийские купцы с несравненными горскими мечами, вышивками, драгоценностями. Но эти если и торговали, то совсем другим товаром — живым, чернокосым и черноглазым. А также сероглазым и русоволосым — с той стороны Гор Солнца, ибо Ствангар переживает далеко не лучшие времена — уже не первый век.

Да, тут тоже был факел — правда, один. Зато в его свете Рокетт насчитал восемь рослых бородачей — трое с массивными армейскими мушкетами, один с огромной алебардой, двое с пистолями (один еще и с факелом), и самый крайний — с чем-то вовсе чудовищным, калибром, наверное, втрое больше самого мощного мушкета. Своего монстра здоровяк тащил с трудом, а вместо одной сошки махина ставилась на невысокий железный треножник. Спину мужчине оттягивал мешочек с ядрами и порохом. «Из такой дуры и стену можно пробить!» — подумал Рокетт. Но в первый момент поразило даже не это. А то, что в руках бандитов (вооружены, но одеты кто во что — к чьим-либо регулярным войскам они точно не имели отношения) извивалась, пытаясь вырваться и брызгая кровью из раненой ноги, Мелина.

Рокетт чуть не бросился на обидчиков — но вовремя опомнился. В конце концов, сегодня по ним уже стреляли на поражение, если в него попадут, спасать девчонку будет некому. И хотя пуладжи — не темесцы, им плевать, кто во что верит в Эрхавене, но оставлять ее в руках бандитов-работорговцев — верх цинизма. Да и не им ли везут рабынь темесцы? Если так, они могут поменять их баш на баш — и заполучить-таки Мелину для дознания. Девчонку следовало спасать…

Впрочем, нет, даже не поэтому, понял вдруг Рокетт. Еще и потому, что она стала его другом. А бросать в беде друзей нельзя. Потому что тогда однажды вот так же бросят и тебя.

Горцы отчаянно старались не шуметь. Но, во-первых, городские руины — это не горы, тут не может случиться обвала, но за спиной может рухнуть стена, плеснуть вода в луже, прошелестеть трава или кусты. А во-вторых, они волочили пленницу, которой, наоборот, нужно было как можно больше шума. Зато Рокетт шел действительно тихо — уж он-то пробирался по развалинам далеко не в первый раз. Правда, никогда еще от этого не зависело так много.

Пуладжи шли долго — и, как ни странно, быстро. Рокетт успел нешуточно запыхаться, пару раз таки оступился — эта безумная ночь выматывала, как ничто прежде. Сперва он подумал, как они будут выходить из города — ведь ворота закрыты — но, наверное, раз смогли войти, смогут и выйти. И все-таки они не стали входить из города. Остановились на пересечении Рыбачьего проспекта и когда-то самой северной улицы города, в те времена так и называвшейся — Северной. Луна наконец выглянула в разрывы туч — но тем непригляднее оказались здешние развалины.

И в лучшие времена тут было не самое приятное место. Городская тюрьма, где сидели се, находившиеся не в ладах с законом — от незаконных рыбаков, не входящих в соответствующий цех, до государственных изменников. К примеру, три века назад тут много лет гнили заживо жены и дети последних язычников — самих-то их сразу отправили на костер, что может считаться милосердием. Потом город окончательно захирел, и вместе с остальным Новым городом была брошена и тюрьма. Теперь для подтаявшего эрхавенского населения вполне хватало гарнизонной тюрьмы в форте Миттар, ну, а для самых несговорчивых — подземного карцера. Ходят слухи, что ночь в «подземке» заставит плакать да просить прощения и матерого головореза.

Теперь некогда мощные стены где обвалились, где потрескались и опасно накренились. Пожалуй, только бывшая караулка, сложенная, из расчета на городские восстания, особо тщательно, еще противилась натиску времени, стойко перенося и картечь дождей, и солнечные залпы, и медленные подкопы разрастающихся деревцев. Именно-то в ней, не забираясь внутрь, и расположились господа горцы. В глубине помещения в очаге впервые за последние полвека горел огонь, в окне, составленные аккуратной пирамидкой, стояли мушкеты. В проеме ворот Рокетт заметил нечто многоствольное — он не знал, что это старинная рибодекина — скрепленные вместе двадцать маленьких стволов. Выпуская разом пару десятков ядер, они способны были положить идущий сомкнутым строем взвод, а то и роту. В узком проеме — вроде той же самой арки ворот — в упор это было страшное оружие. Но хуже всего то, что у него дежурил молоденький пуладж, и при этом не ковырялся в носу, а бдительно осматривал окрестности. Рокетт понял: проскочить прямо в ворота — не получится. Но ведь местами даже внешняя стена наверняка обвалилась, а ров заплыл и высох. Значит, ломиться в упор и не нужно.