Виктор Федоров - Меч и щит

И вот теперь стрелки, как и я, старались доказать Улошу, что обучал он их не напрасно, каждая выпущенная нами стрела выбивала из седла жунтийца или валила коня.

Мы сшиблись прежде, чем успели перейти на галоп, что, впрочем, и к лучшему, в противном случае тяжеловооруженным гоплитам нипочем бы за нами не угнаться. Столкновение людских и конных масс сопровождалось громовым треском. Какой-то миг, длившийся, казалось, века и века, оставалось непонятно, чей же нажим окажется сильнее, но затем чаши весов пришли в движение и… жунтийское войско тронулось вспять! Сначала медленно, локоть за локтем, яростно огрызаясь, словно ощетинившийся стальными клыками и когтями огромный зверь, затем все быстрей и быстрей, пока отход не превратился в беспорядочное бегство. Тут закончилась управляемая битва и пошла резня, в которой я участвовал как самый рядовой боец, отличаясь от всех разве лишь тем, что постоянно кричал свое «Файр!». Хлынувшие назад жунтийцы мгновенно запрудили дорогу и не помещавшихся на ней сталкивали в болото, где с ними расправлялись наши стрелки, но, разумеется, позже, а пока они стреляли только по «счастливцам», находившимся на дороге, усугубляя царившее там столпотворение.

Прижатое к краю болота левое крыло жунтийцев наша конница оттеснила на зыбкую почву. Обремененные тяжелыми всадниками кони и впрямь пытались, словно зайцы, прыгать с кочки на кочку, но соскальзывали и проваливались в трясину. Внезапно среди мельтешившей у меня перед глазами жетлизны возникло голубое пятно, а над ним белое, смахивающее на летящего лебедя.

— Гу-уль-бис! — кричал я во всю силу легких, хватаясь за лук и выдергивая из горита последнюю стрелу, все другие я уже выпустил в горячке боя.

Он обернулся. Думаю, он узнал меня, несмотря на разделявшее нас расстояние в триста шагов. Его конь оказался ловчее других и ускакал по болоту дальше всех. Не берусь описать, что тогда выразило его лицо, но я не забуду этой гримасы до своего смертного часа. Выпущенная мной стрела с черным оперением (должны же стрелы принца отличаться от стрел всех прочих воинов) свистнула в воздухе и вонзилась точно в цель — под левую лопатку Гульбиса, — и тот тяжело рухнул с коня в болотную грязь. После этого в жунтийском войске исчез даже тот малый порядок, какой еще оставался, и мы резали судавов, практически не неся потерь. Но меня это уже не занимало.

Со смертью Гульбиса что-то во мне изменилось. Вместе с моим врагом исчезла и направленная на него ненависть, а заодно и упоение боем. Я перестал пришпоривать Светозара и, когда битва ушла дальше, проехал вдоль наших тылов, обозревая усеянное телами поле. Одно из тел чем-то привлекло мое внимание; приглядевшись, я сообразил, что на нем хотя и желтый, но не плащ, а балахон. Я подъехал поближе, спешился и осмотрел тело. Стрела Улоша торчала изо рта, помутневшие янтарные глаза смотрели на меня, не волнуемые больше никакими страстями. Руки сжимали цепочку с янтарным овном, покрытым какими-то непонятными знаками. Не без труда отогнув окоченевшие пальцы, я осторожно поднял амулет и спрятал в седельную сумку. Затем снова вскочил в седло и поехал взглянуть, как дела у нас на левом фланге. Делал я это только из чувства долга, меня уже тошнило от сражения, совершенно не хотелось и дальше участвовать в нем. Когда я проезжал по краю левого болота, внезапно раздался тоскливый крик; обернувшись, я увидел шагах в пятидесяти завязшего в болоте всадника в желтом плаще. Я остановил коня и взялся было за лук, чтобы избавить жунтийца от медленной смерти в трясине. Но тут всадник обернулся, и я понял, что это девушка. Как я это распознал женщину на таком расстоянии, да еще под скрывавшей фигуру мужской одеждой и плащом, сам не знаю, но я не ошибся.

— Ты понимаешь меня? — крикнул я. Она молча кивнула.

— Хочешь, чтобы я тебя вытащил?

Снова кивок.

— Тогда сними пояс с кинжалом, повесь его на луку седла и развяжи волосы.

Девушка молча смотрела на меня, не шевелясь, обдумывая услышанное. Затем медленно расстегнула пояс и повесила на переднюю луку седла. Потом так же медленно подняла руки к голове и развязала золотистую ленту, стягивающую ей волосы на затылке. Я снял аркан со своего седла и, раскрутив, набросил петлю на девушку. Улош гордился бы таким броском своего ученика. Велев девушке затянуть петлю на талии, я потянул за другой конец веревки. Она ухватилась обеими руками за аркан, чтобы не сдавливала петля, и поэтому довольно легко скользила на животе по мху и траве, так что я хоть и вспотел, но вытащил ее без помощи своего коня. После чего окинул ее взглядом с головы до ног. Вымазанная в грязи, она представляла собой жалкое зрелище — одежда потеряла свой первоначальный цвет, плащ остался в трясине, волосы утратили янтарный блеск, и все же вблизи стало окончательно ясно, что передо мной именно девушка: намокшая одежда рельефно обрисовывала ее округлости. Молодая еще, лет семнадцати. Небось, отправилась в этот поход вместе с любовником, рассчитывая на веселую прогулку.

Мои наблюдения прервало пронзительное ржание лошади. Я повернулся и обнаружил, что она увязла уже по самое седло. Она ржала и смотрела на меня совсем человеческим взглядом, словно говоря: «А меня?»

Мною вдруг овладел веселый азарт. Если уж я, погубив столько человеческих и лошадиных жизней, взялся кого-то спасать, то не мешает вызволить и эту бедолагу, пусть это будет хотя бы символическим жестом. Я молча снял с девушки аркан и, расширив петлю, набросил с первой попытки на обе луки седла, а не на шею лошади, чтобы не душить животное. На этот раз я, естественно, не полагался только на свои силы и привязал аркан к задней луке своего седла. А потом со словами «Давай, старина, постарайся» шлепнул Светозара по крупу.

Тот уперся в землю всеми четырьмя копытами, и аркан натянулся как струна. Мой верный конь честно старался, но без успеха. Я вцепился обеими руками в веревку, приналег на нее. Это не очень помогло, и я скомандовал девушке: «Тяни и ты».

Вдвоем мы принялись дружно дергать за аркан. Наконец трясина с разочарованным чмоканьем выпустила лошадь из своих цепких объятий, и мы поволокли ее к краю болота. Когда она выбралась на твердую землю, у нее дрожали ноги, поэтому я, сняв аркан, не позволил девушке сесть верхом, а вновь затянул петлю у нее на талии и повел за собой через заваленное трупами поле. Ее пояс с кинжалом, каким-то чудом не свалившийся при спасении лошади, я надел поверх своего. Битва между тем уже закончилась, воины потихоньку тянулись назад, тоже гоня трофейных лошадей и пленных. Так что, когда я приблизился к матери, вокруг нее собралось немало народа и она деловито отдавала разные, несомненно нужные распоряжения. Как знатные, так и простые при виде меня спешили уступить дорогу. Перед матерью я опустился на колено и склонил голову. А затем поднял взгляд и начал самым что ни на есть формальным тоном: