Владимир Аренев - Круги на Земле

— Ну, хорошо. Вы потом разберетесь и поделите своих пленников, а сейчас пойдем-ка, козаче, обедать, — подытожил Юрий Николаевич.

Макс кивнул. Он хотел сказать, что кушать совсем не хочет, что вообще ничего не хочет, вот только водички бы попить, да и жарко как-то стало… вернее, холодно… одним словом….

Но он уже ничего не сказал, только медленно начал оседать на землю.

— Бог ты мой! — прошептал Юрий Николаевич, подхватывая безжизненное тело племянника под руки. — На солнце, наверное, перегрелся.

Дениска испуганно пожал плечами: уж он-то чувствует себя в норме, а были ж вместе, под одним, вроде, солнцем…

Светлана вместе с Юрием Николаевичем понесла Максимку в дом, к Настасье Матвеевне, и Дениска поплелся вслед за ними, досадуя на слабое здоровье «городских» (и забывая, что и сам из города).

В забытой всеми банке возмущенно стрекотали кузнечики.

Нечто круглое и холодное прикасалось к затылку, каталось по нему обезумевшим Шалтаем-Болтаем. Потом исчезало, и слышно было, как оно же кружит по краю стеклянной банки («Кузнечики повыпрыгивают», — слабо подумал Макс).

Хрясь!

Бульк!

Где-то все это уже было, словно повторяется само время. Или даже пятится назад. «И снова мама оживет…» Но пока что оставался озноб и истомная боль в теле, и тяжесть на голове, и на груди, и на ногах, и липкий вязкий пот в подмышках, и иголки в глазах… И голоса, опять голоса.

— Мама, ну что?!

— Пачакай, сынку, пачакай. Пабачым — дай тольки, каб час прайшоу.

— Мама!..

— Маучы!

И устало еще раз, как будто подводя итог — и одновременно умоляя:

— Маучы!..

Через некоторое время (причем, это могла быть одна минута, а мог быть и год) Макса раскрыли, сняв одеяла, раздели и снова пустили гулять по телу Шалтая-Болтая.

Хрясь!

Бульк!

Нет, время не катится вспять, оно просто зациклилось на одном и том же эпизоде, словно иголка проигрывателя — на поцарапанной пластинке. «Малыш, хочешь, я расскажу тебе сказку…» Эта сказка Максу не нравилась. В этой сказке была цыганка с большими черными глазами /ОЧЕНЬ БОЛЬНОЙ МАЛЬЧИК/, мохнолапые зайцы-незайцы и альпинисты, много миниатюрных злых альпинистов. Такая сказка — Макс чувствовал — способна была убивать, и не понарошку.

Его снова одели и накрыли одеялами, а на лоб уложили капустные листья. Их время от времени меняли, и скоро мальчик забеспокоился, успевает ли вырастать у бабушки на огороде новая капуста — так часто и помногу она снимала старые куски и приносила новые.

И снова разговор.

— Мама, ну что?!

Вздох.

— Мама!..

— Яго сурочыли, сынку. Зачапыли. Цыганка, кажэш?

— Мама, но вы ведь…

— Усе, што змагла. Бачыш, не дапамагаець.

— Что теперь? Врач?

— Якый врач? Сынку-сынку… хиба ж врач зможа зняць «зачэпку»?

— Но…

— Тольки ен. Тольки ен…

— Страшно, мама. Ты ж сама говорила…

— Гаварыла. И зараз скажу. А што рабиць? Збирайся, трэба кликаць, и як магчыма хутчэй.

Макс не понимает, о чем они говорят, но ему становится страшно. И еще страшнее оттого, что тело постепенно отторгает мальчика: он чувствует, как понемногу теряет власть над собственными руками и ногами; вот они уже не слушаются приказов, вот уже даже не ощущаются. Зато ломота в голове, жар (и одновременно — озноб) делают невозможным само существование — и выталкивают Макса прочь из тела. Он вяло сопротивляется, сам не понимая, почему. Ведь снаружи будет удобнее, легче…

Слышно, как нервно бродит по комнате, собираясь куда-то идти, дядя Юра. Он о чем-то перешептывается с бабушкой, но слов не разобрать. Потом тихонько поскрипывает дверь, захлопывается — Макс остается один. Один на один с болезнью.

Некоторое время мальчик просто плывет в тягучем месиве, составленном из одной и той же минуты, умноженной многократно — минуты, в течение которой повторяются неприятные ощущения. Потом дверь вкрадчиво скрипит, в образовавшуюся щелку проскальзывает полоска света («Уже вечер?!») и… кто-то еще!

Макс замирает, даже не дышит. Он хочет знать, кто вошел. Незнакомец крадется неслышно, но (мальчик абсолютно в этом уверен) не из-за заботы о больном.

Мягкие, почти бесшумные шаги. И взгляд — Макс чувствует, что на него смотрят, но сам не может повернуться, не может увидеть гостя.

Вдруг — резкое движение, кто-то бросает на кровать мяч… — нет, не мяч, мяч не способен ходить, у него ведь нету ног.

Тогда — что?..

Существо топчется у щиколоток Макса, а тот, как ни старается, не может поднять голову, чтобы взглянуть на него. Потом — прыжок на грудь; мальчик помимо воли охает и видит два блестящих кружка: глаза. «Так бесшумно, наверное, и должна ходить смерть».

Ему страшно, он не хочет умирать — Макс осознает, что потом его не будет: вообще, совершенно, ни вот столечки, он просто закончится, как многосерийный, но все-таки конечный кинофильм.

Мгновением спустя мальчик догадывается, что глаза принадлежат кошке — той самой, которая сегодня утром спрыгнула с печи.

Кошка снисходительно урчит и трется лбом о недвижный Максов локоть. Она топчется, устраиваясь поудобней, бухается где-то в районе живота… — и тут же вскакивает, спрыгивает с кровати и убегает. Что-то напугало животное… или кто-то.

И в этот момент мальчик начинает ощущать присутствие в комнате чужака. Новый посетитель совсем не похож на кошку, нет! Он разглядывает Макса с уверенным любопытством хозяина, никуда не торопясь и совершенно не опасаясь того, что его, наблюдателя, заметят. Потом (послышалось? или на самом деле?!) визитер хихикает и неслышно передвигается чуть поближе к кровати.

Макс аж вспотел от напряжения. Он силится пошевелиться, или закричать, или вообще сделать хоть что-нибудь! — но он ничего не может. Сознание уже почти рассталось с телом; руки и ноги, и даже голосовые связки не слушаются мальчика. Он способен только наблюдать, как хозяин приближается к кровати.

Но тот не торопится что-либо предпринимать. Подойдя, невидимое существо останавливается и замирает.

«Ну что же ты? — с отчаянным бесстрашием думает Макс. — Чего же ты ждешь? Ну, покажись. Покажись!» Наблюдатель хихикает, но и не думает шевелиться. Тем более — показываться.

Так проходит несколько долгих минут: мальчик лежит на кровати и силится перебороть ужас и любопытство; существо наблюдает.

И под этим внимательным взглядом Макс уплыл в небытие сна.

Его разбудили голоса — громкие, безразличные к тому, что в комнате рядом лежит больной. Голоса раздавались из-за створчатых дверей; два — знакомых, один — нет. Незнакомый, сиплый, но мощный, звучал редко, все больше слушал; но когда говорил, два других внимали ему с почтением и опаской.