Наталья Васильева - Черная Книга Арды

— Не говори, что был здесь. Все равно тебе не поверят, — спокойно посоветовал он. — И береги ее.

— Обещаю, — еле слышно проговорил человек.

— Хорошо. А завтра пусть у нас будет радость — пир и веселая свадьба. Не так уж часто здесь такое бывает…

Он натолкнулся на нее в галерее — она стояла у окна, пристально глядя ему в лицо. Тонкая, худенькая, какая-то ломкая, как тростниковый стебель под порывами зимнего ветра.

Ты хотел спасти меня, Тано? Как тогда? Не отвечай, я знаю. Ты понимал, что слово клятвы меня не удержит, и вот — сделал так, что я должна уйти… Тано мельдо, не обманывай себя: он дорог мне, но это — мэлтайрэ: нежность, привязанность, понимание… Я знаю, если останусь — он любит меня, он останется тоже, может, попытается привести сюда своих воинов, и… Я вижу, что будет. Я должна уйти. Но я вернусь. Не теперь. Не скоро. Знаю, ты думаешь — этого не будет. И все-таки я вернусь к тебе. Ты думаешь, ты — бог, а богов нельзя любить. Но ты — человек. Обрученный с Артой, и я… Ты слышишь меня, Тано айанто?

Он отступил на шаг — такая яростная горькая вера была в ней; споткнулся, дернувшись от внезапной боли — мгновенно тонкие пальцы оплели его запястья, и боль схлынула — только зрачки целительницы расширились: сухие обморочные глаза.

Ты слышишь. Это как лестница, и я не знаю, сколько в ней ступеней — но пройду их все. И я вернусь. Потом можешь прогнать, можешь сказать, что я не нужна тебе, — все равно. Потому что тогда я сумею то, чего не смогла сделать сейчас. Ты слышишь ?

Она коснулась рассеченной шрамами щеки — легко, так легко, как вздох.

Ты слышишь. Им-мэй эйнэле-тэи тэссэ. Им-мэй лонндэле-тэи опор.

Она ушла стремительно — ни остановить ее, ни ответить ей он не сумел.

Века — я не увижу тебя. И никогда не забуду тебя…

…Молодому мужу воины поднесли великолепный меч. Он принял оружие с поклоном, коснулся клинка губами и, мгновение помедлив, сказал твердо:

— Никогда этот меч не поднимется против твоих людей, господин. В том клянусь за себя и за детей своих!

Одобрительный гул был ему ответом — только Изначальный тихо вздохнул. Юному тяжело заглушить голос сердца; а он еще так молод, этот Хурин из дома Хадора… Будем надеяться, что ему не придется выбирать. Учитель обернулся к Ахтэнэ — и на мгновение замер, встретившись с ней глазами. Девушка заговорила первой.

— Тано… — с трудом давались слова, — прими мой дар.

Распахнула легкий черный, шитый серебром плащ — и, привстав на цыпочки, бережно возложила на седые волосы Учителя венок: ломкие звезды элленор, серебристо-белые, едва распустившиеся бутоны звездоцвета-гэлемайо и веточки можжевельника, словно дымкой окутанные тонкими нитями звездчатки-гэллаис .

На несколько мгновений он замер, словно боялся пошевелиться или вздохнуть; потом протянул руку, и узкая рука девушки доверчиво легла в его ладонь.

— Благодарю… Ахтэнэ.

«И перед всеми скажу…» Вот ты и сказала.

Он подал Ахтэнэ маленький ларец из лакированной меди:

— Я дарю тебе этот убор. Тот, кто носит его, будет любим всеми и всегда. И… не забывай меня.

— Я никогда не забуду, — тихо ответила Ахтэнэ.

Вала стремительно обернулся к Хурину, сильно сжал плечи человека, заглянул в глаза, встряхнул:

— Береги ее. Береги ее, слышишь?

Было что-то в его глазах, в тихом напряженном голосе, отчего человеку захотелось вдруг преклонить колено — не мог он сейчас смотреть в эти глаза, только ответил глухо:

— Я клянусь, — и склонил голову.

Гортхауэр вошел молча и остановился на пороге. Учитель не смотрел на него. Пламя свечи под его пальцами вытягивалось — скручивалось в тугую спираль — опадало и снова тянулось вверх.

— Ты понял.

Гортхауэр как-то судорожно кивнул.

— Я не могу оставить ее здесь. Понимаешь…

— Не надо… не говори ничего.

— Она не должна — еще раз… Я не могу. Скажешь — жестоко?

— Я не судья… нет, я не то… но что же теперь делать…

— Именно. Что — же — теперь — делать, — размеренно и ровно.

Поднялся резко — плащ взметнулся изломом крыл:

— Я иду. Не спрашивай ничего. Так надо.

— Тано… я ждала тебя. Прости, я не могла уйти так.

Она зябко куталась в тот же черный, шитый серебром плащ, улыбалась грустно и неловко.

— Я должна была… должна была попрощаться с тобой. Тано. Тано… Прости меня… за это, — подняла руку, почти коснувшись венка, — и торопливо отдернула. Он покачал головой: промолчал.

— Они долго не увянут.

— Знаю. Ты — кэннэ йоолэй.

— Тано, — повторила беззвучно. И еще раз: — Тано…

Не плакала — просто стояла и смотрела неправдоподобно-огромными беззащитными глазами; шепотом:

Энгъе а ниэнэ-алва о антъели кори'м:

Листья осоки и ивы в моих ладонях -

скорбь и разлука, -

Танно ан горт-анта суули ойо и-тхэннэ -

И не укрыться сосне на ладони вершины…

Замолчала. Потом — тихо:

— Прощай?..

Прикосновение тонких пальцев к ладони — легкое, как дыхание. Он крепко сжал ее руки:

— Таирнэ…

— Тано…

Больше — не было слов, и так можно было стоять бесконечно, глядя в глаза — не было смысла в словах, потому что — все равно не успеть сказать всего, так хотя бы — запомнить, запомнить…

РАЗГОВОР-XV

… Со времени прошлого разговора почти ничего не изменилось. Стол; на столе — свеча и книга; у стола все те же двое — Собеседник и Гость. Может быть, Гость снова пришел сюда (куда, кстати? — но темно, темно…), а может быть, это продолжение все того же разговора…

— Странно… Вы не находите, что во всех рассказах о Твердыне Севера чувствуется какая-то печаль… обреченность? Неужели все эти воины в течение сотен лет были уверены, что в конечном итоге их ждет поражение?

— Нет. Разумеется, нет. Дело в том, кто рассказывает об этом; наверное, тот, кто писал Книгу, знал, чем все закончится. Это не столь обреченность, сколь ощущение неизбежной потери…

Собеседник поднимается, начинает медленно расхаживать взад и вперед по комнате: колеблется, тянется за ним пламя свечи.

— Конечно, никто не знал. Ни воины, ни Учитель…

По всему ясно, что Собеседнику тяжела эта тема разговора; похоже, он все-таки более пристрастен в отношении Книги, чем это могло показаться на первый взгляд.

— Почему здесь так много рассказов о тех, кто приходит в Твердыню ?Понимают — или отвергают то, что видят там, уходят или остаются…

— Хотя бы потому, что каждый такой пришедший для Твердыни — событие. Помимо этого, жизнь там идет своим чередом; вряд ли многим была бы интересна, скажем, глава, где описывалась бы обработка и прядение льна, ткачество, различные способы окраски тканей…