Наталья Васильева - Черная Книга Арды

— Ахтэнэ…

Как, тебе объяснить это, как рассказать тебе это?.. Я многое знаю; многое — но не все. Меня почитают бесстрашным — и вот теперь я боюсь. Боюсь разбудить твою память. И стократ сильнее — боюсь ошибиться. Одного слова будет довольно — а я не смею произнести это слово… Скажи, полынный стебелек, видишь ли ты то, что вижу я? И что будет с тобой, если ты вспомнишь? Что станешь делать ты? — не надо, я знаю. Судьба свершится — слишком скоро, я слышу, я знаю это… и даже если возьму с тебя слово уйти, оставить меня — ты не сделаешь этого, ты снова сломаешь аир — как уже было… Что делать мне?..

— Ахтэнэ, я… я не знаю.

Благоразумие — милосердие — трусость… не все ли равно, как называть. Не понимаю себя. Но ведь это — ты ?..

— Учитель…

Голос позади — неожиданно глуховатый. Он, не оборачиваясь, почувствовал, как она склоняет голову, как бессильно опускаются ее плечи.

— Ты, наверно, устал… Я… пойду.

Без надежды на то, что он остановит ее.

— Приду… в другой раз. Потом.

Он не смел обернуться.

— Я пойду, — совсем тихо. И вдруг: — Кори'м о анти-эте.

Он вздрогнул и обернулся. Она повторила, глядя ему в глаза:

— Кори'м о анти-эте, Мелькор.

И, мгновение помедлив, подняла руки — открытыми ладонями вверх.

Знак открытого сердца — знак того, что этот разговор останется между ними — просьба об ученичестве, в которой нельзя отказать — или… Он коснулся ее рук — ладонь к ладони:

— Кор-эме о анти-эте.

Взял в ладони ее лицо — как доверчиво, как беззащитно смотрит, Тьма, какие глаза, губы почти детские — сердце мое в ладонях твоих…

— Я пойду.

Он молча кивнул. Она пошла к двери — легко и странно неуверенно, снова чем-то напомнив еще беспомощного маленького олененка; он закрыл глаза — и услышал тихое, похожее на стон:

— Учитель, Мелькор — кто я?

И — нет ее в комнате. Как сон.

Он подошел к столу, невольно прислушиваясь к затихающим — неверным, словно вслепую — шагам и поднял сухой стебель серебристой полыни.

Больше она не приходила. Не спрашивала ни о чем. Когда они все же встречались — нетрудно затеряться среди полутора тысяч людей, — приветствовала его легким поклоном, прижав ладонь к сердцу, и проскальзывала мимо — легкая, тоненькая, кажущаяся невероятно юной в своей мужской одежде.

…Она вошла — нерешительно, словно силой заставляя себя идти. В этот час обычно редки были гости — люди все-таки спят по ночам. В такие минуты он принадлежал только себе. Он совсем не казался величественным сейчас — усталый седой человек; он сидел, ссутулившись, за низким столом, обхватив голову руками, и, не мигая, смотрел на белый огонек — маленькую звездочку в хрустальном кубке. Крохотный магический светильник. Тоскливое развлечение. А ночь тянется, тянется без конца…

Тихий-тихий голос сзади:

— Учитель… Можно?

Он вздрогнул, неожиданно выхваченный из бесконечной круговерти своих мыслей:

— А? Кто здесь? Ты? Зачем ты здесь, дитя мое?

Отчаянные горькие глаза:

— Ты сейчас так сидел, Учитель… И рукава сползли… Так тяжело стало…

Он внутренне выругал себя. Неужели даже наедине с собой нельзя быть самим собой?.. Но что с ней такое? На себя не похожа…

Первый раз с тех пор он увидел ее. Бледное до прозрачности тонкое лицо, на котором живут только глаза.

— Так с чем ты пришла? — спросил, как мог, мягко.

— Я? Я… так. Учитель, знаешь… — она попыталась улыбнуться, но губы жалко задергались — вскинула руки, закрывая лицо, попыталась отвернуться. Он быстро встал и, взяв ее за плечи, подвел к столу, осторожно отвел руки от лица:

— Садись. Успокойся, пожалуйста. Вот, выпей. Так что случилось?

— Да нет, я уйду лучше. Как… глупо, — попыталась усмехнуться сквозь слезы.

— Никуда ты не уйдешь. Говори, что случилось? Разве я могу вот так отпустить тебя?

Ему показалось — она немного успокоилась. Он медленно прошелся по комнате, глядя куда-то мимо нее. А через мгновение она ломким движением опустилась на колени и тихо, ровно — слишком ровно — проговорила:

— Учитель, я люблю тебя.

Наверное, ничего глупее нельзя было ответить:

— Что же теперь делать…

Таким беспомощным он себя еще никогда не чувствовал. Он поднял ее — осторожно, дрожащими руками.

— Дитя мое… бедная девочка… Что же мне делать с тобой?..

Она стояла, закрыв глаза; потом вдруг гордо, почти с вызовом, вскинула голову; губы искривились в горькой улыбке:

— Знаю, ты — для всех, ты не можешь быть — для одного. Но я люблю тебя и перед всеми готова сказать это. Что мне до того, что ты никогда не сможешь полюбить меня? — я живу во имя твое и за тебя умру, когда придет час. Я знаю, что будет, и прошу тебя лишь об одном: позволь остаться здесь, не отнимай у меня хотя бы этого последнего счастья — умереть за тебя. Ведь большего ты не можешь мне дать. Знаю все, что будешь говорить, все, что подумаешь, — все равно. Я прошу тебя.

— Но почему же — я…

— Я знаю, о чем ты подумал. Нет. Это не жалость. И кто сказал, что женщины любят за страдания, — глупец. Любят не за что-то. Не вопреки чему-то. Ты просто — есть. И ты прекрасен — прекраснее всех в Арте.

— Прекрасен?.. — Он резко обернулся к ней. — Разве ты ни разу не видела меня? Посмотри получше!

Она выдержала его взгляд:

— Твое лицо — полет сокола, Тано айанто. Да. Да, ты прекрасен.

— Гортхауэр во всем лучше меня, — он чувствовал, что говорит чудовищные глупости, и видел, что она понимает это. — Я сам дал ему этот образ. Я знаю. Почему не он?

Она тихо и грустно улыбнулась:

— Мэллъе-тэи, мэл кори.

…Как сказка. Печальная и прекрасная сказка. Красавица спит в колдовской пещере у темного озера, где ели и сосны, где мхи и можжевельник; спит волшебным сном — пока не придет тот, кому суждено будет разбудить ее… Он приходил сюда, подолгу стоял у ее ложа, вглядываясь в лицо спящей, не смея понять, почему оно кажется ему таким мучительно знакомым, не смея назвать ее по имени…

…Он был предводителем одной из многочисленных шаек изгнанников, изверившихся во всех — и в эльфах, и в богах за морем: враги всем, кроме самих себя. И все же Враг был первым врагом. Наверное, он здорово насолил уруг-ай — видавшие виды воины Аст Ахэ не помнили, чтобы отбитый у них человек был так искалечен. Уруг-ай пытались вытянуть из пленного ответ — где скрываются его люди. Золотоволосые потомки народа Хадора были лютыми врагами дориатских ирхи, и те вырезали их вплоть до грудных младенцев. В потаенном месте в лесу жили его люди — с женами и детьми; и потому человек молчал. В течение бесконечно длинных часов ему методично переламывали ноги — все кости, одну задругой. Тело его давно уже стало сплошным ожогом. Наконец, взбешенные его молчанием, уруг-ай решили заживо содрать с него кожу. Они уже начали осуществлять свой замысел, когда отряд черных рыцарей, привлеченный орочьим гвалтом, разогнал злобных тварей. Страшный плод висел на низком суку дуба. Хуже всего, что уруг-ай влили человеку в горло какое-то зелье, не позволявшее впасть в забытье. Первой мыслью было — прикончить его, чтобы не мучился, — но потом решили все-таки попробовать спасти ему жизнь. Сначала везли осторожно: он кричал от боли при малейшем сотрясении. Затем пустились во весь опор, уже не обращая внимания на крики, — иначе не довезли бы.