Кристофер Банч - Далекие Королевства

Но тут я вспомнил о важности торгового договора с королем. Я знал, что Домас не лгал относительно своих интересов и не замышлял ничего темного. Надежда вновь выросла во весь рост. Ведь я ничего тревожного не видел, а только слышал. И не то что я не доверял словам Мэйна, но ведь он и сам их получил из третьих или четвертых рук. Да к тому же, может, и антипатия к Равелину так действует на меня? В конце концов, на чем она основана, эта антипатия? Принц ничем ее не заслужил в моих глазах.

И пока я боролся со своими сомнениями, вновь появился Янош. Он просто ворвался в мой дворец, излучая энергию, ум и хорошее настроение.

– Как же я скучал по тебе, друг мой! – воскликнул он, хлопая меня по спине. – Я так зарылся в пыль манускриптов и наслушался столько заклинаний, что, боюсь, мои уши уже просто невосприимчивы к нормальной беседе.

– Так твои занятия были успешными? – спросил я.

– Чертовски успешными, – сказал Янош. Манеры у него всегда были грубоватые, но сейчас я ощутил, что он немного обезьянничает, копируя наигранно-бесхитростное поведение, модное в королевской семье. Но подозрение пропало, когда он снова хлопнул меня по спине и сказал, что мы должны посмотреть, что делают наши люди, и выпить с ними по рюмочке.

Мы нашли их в другой таверне, такой же большой и столь же излюбленной матросами и рабочими. Теперь, с Яношем, нас опять стало двадцать, и встреча была шумной и радостной. Воспоминания об испытанных вместе приключениях были более чем достаточным поводом, чтобы напиться. Но пока мы совсем не окосели, Мэйн успел переговорить со мной с глазу на глаз.

– Помните того болтливого хозяина таверны? – спросил он.

– А, той? – Он кивнул. Новая таверна мне нравилась больше. – И хорошо, что вы там теперь не бываете. Эта ничуть не хуже.

– Так вот, он исчез тем же вечером. И с тех пор о нем ни слуху ни духу. А таверну приказали закрыть.

– А кем подписан приказ? – спросил я.

– На документе этот начальник не проставил своего имени, – сказал Мэйн. – Но всякий знает, что это не кто иной, как принц Равелин.

Глава двадцать четвертая

ОМЕРИ

Встречи Яноша и Равелина, кажется, прекратились, но с моим другом я по-прежнему виделся редко. А в моем дворце вскоре объявился Бимус. Он сказал в обычной своей таинственно-шепчущей манере, что король занят важными делами, но не более важными, по мнению Бимуса, чем наше с ним дело. И обсуждение договора стоит уже следующим в очереди.

– А вы не могли бы хоть намекнуть мне, к какому решению склоняется король? – спросил я.

Вместо ответа Бимус пожал плечами, но при этом уголок его рта дернулся в ухмылке, которую я расценил как ободряющую.

– А когда он объявит о своем решении? Хотя бы приблизительно?

Еще одно пожатие плечами, и при этом без ухмылки. Это должно было означать, что он точно не знает.

– Но хотя бы не очень долго ждать?

Бимус на секунду задумался, затем помотал головой – не долго.

После его ухода я чувствовал себя более обнадеженным. Я отправил послание Яношу, полагая, что нам надо обсудить наши дела и перспективы. Но, увидев знакомое выражение на лице его слуги Гатра, я не стал дожидаться ответа, сообразив, что Янош вновь занят. Я окликнул своего лодочника и отправился в праздное путешествие по Ирайе.

Вид воды всегда успокаивал меня, и я несколько часов провел в одиночестве, лишь с лодочником, плавая по каналам. Ближе к вечеру я оказался в одном из тех районов, где мне еще не доводилось бывать. Это был почти самый центр города. Каналы здесь сужались, проходя под густо нависшим сводом ветвей деревьев, в воде колыхались изломанные отражения растений. Дома, хоть и явно принадлежащие далеко не беднякам, были небольшими, но каждый имел свои индивидуальные архитектурные особенности. Я вдыхал запах свежей краски, только что обтесанного камня, недавно обработанной древесины.

Так мы плыли среди лабиринта каналов, а в домах начали зажигаться огни. В освещенных комнатах виднелись красивые ковры и картины. Тут же попадались мастерские, где за работой сидели художники. Лодочник указал мне на открытый двор скульптора, где в творческом беспорядке стояли его произведения в разной стадии завершения.

Мы свернули в тихий, уединенный канал, и я откинулся назад, прислушиваясь к пению птицы над головой. И тут я с внезапным уколом сердечной боли понял, что мелодию выводит не птица. Исполнение не оставляло никаких сомнений: это была Омери. Я неожиданно севшим голосом велел лодочнику, чтобы он поворачивал назад, но тот, слишком увлеченный музыкой, казалось, не слышал меня. Вдруг я понял, что флейта почувствовала мое присутствие, потому что зазвучала та самая мелодия, которую я уже слышал во дворце Домаса. Более того, в музыке послышались веселые ноты приветствия.

Низко нависшие ветки раздались, и показался небольшой причал, сидя на котором болтала обнаженными ногами в воде Омери. Лодка подошла ближе, и последовала финальная нота, нота радости. Затем она опустила флейту и посмотрела на меня. Рыжие волосы, как золотой оклад, обрамляли бледное лицо. А когда солнце освещало ее сзади, они колыхались пышным золотым ореолом. На ней была белая короткая туника, тесно облегающая тело. Она робко улыбнулась мне, так что я вспыхнул, но тут же меня охватила печаль: я ведь запрещал себе ее видеть.

– А я знала, что ты придешь. – Голос ее звучал так ясе легко и мелодично, как и ее музыка. И она не хитрила, она действительно знала, и я неизвестно почему, но тоже знал, что приду. Она указала флейтой на небольшой белый коттедж с покатой светло-голубой крышей. – Зайдешь?

Я должен был дать только один ответ, но, когда я с трудом начал было его выговаривать, он вдруг сам по себе изменился, и я услышал, как говорю:

– Да. И с огромной радостью.

Я выбрался на причал и затрепетал, когда ее рука, помогая мне, коснулась моей ладони. Так мы и застыли, чуть ли не прижимаясь друг к другу. Она была высока, так что ей не надо было задирать голову, чтобы посмотреть мне в глаза. У нее они были голубыми. Но потом слегка дрогнул ее подбородок, и глаза стали зелеными. Еще раз дрогнул, и глаза стали серыми. У нее были слегка припухлые губы от долгих упражнений на флейте. Как, должно быть, приятно их поцеловать.

Она взяла меня за руку и повела к коттеджу. Позади я услыхал добродушный смех лодочника, скрип уключин, когда он оттолкнулся от причала, и я чуть не обернулся и не окликнул его, чтобы он подождал, ведь я всего на минутку. Но я уже входил в дом, а позади слышался удаляющийся плеск весел. В коттедже царил полумрак. На стенах висели старые, тонкие, искусно вытканные ковры. В самой большой комнате повсюду были разбросаны подушки неярких расцветок. Кружочком они были разложены и возле невысокой скамеечки. Омери села на скамейку и предложила мне возлечь рядом. Я опустился, не зная, что сказать. Это было выше моих сил. Я чувствовал себя околдованным.