Миллер Лау - Талискер

Талискер попытался оборвать видение, протер глаза и изо всех сил старался не выдать своих чувств, но не смог. Его вырвало прямо на стол.

Чаплин холодно посмотрел на него без малейшего сочувствия.

— Думаю, я вполне могу присоединиться к тебе, Дункан. Меня от тебя тошнит.

Стирлинг вскочил со стула и закрыл нос и рот носовым платком.

— Полагаю, пока достаточно, мистер Талискер. Я отведу вас в камеру, а тут наведут порядок.

Не дожидаясь ответа, старший инспектор вывел Дункана из комнаты. Проходя мимо Чаплина, Талискер хотел сказать что-нибудь, снова заявить о своей невиновности… Впрочем, это было бы пустой тратой времени и сил.

— Ее звали Джудит, — сообщил тот.

После трех часов допроса его отпустили. Талискеру не верилось в такое, но он знал, что у них нет против него свидетельств. Должно быть, за ним будут наблюдать в ближайшие несколько дней. Выходя из участка, он чувствовал спиной презрительные взгляды. И теперь при взгляде на огромный синяк его охватывал ужас. Проще решить, что его усыпили и избили, чем признать, что на нем отпечатки орлиных когтей.

— Ты помнишь, Дункан? — мягко спросил Малки.

Некоторое время Талискер стоял молча. Ему снова привиделись огромные белые крылья, освещенная солнцем гора и гигантская птица. Мирранон.

— Нет.

Талискер отвел глаза.

Чаплин отпил немного кофе, рассматривая пластиковую игрушку. Внутри нее кружился искусственный снег. Он отобрал эту штуковину у мелкого воришки, пойманного в магазине, и она так и осталось в куче ненужных бумаг у него на столе. Для дешевой вещицы не так уж плоха, решил Чаплин: снежинки падали медленно и в конце концов закрывали почти все внутри. Предполагалось, что там изображен Эдинбург ночью, но могло быть что угодно. Он взял игрушку в руку и встряхнул. Его преследовали мысли о Талискере.

Как-то он странно отреагировал на многочасовой допрос… Чаплин был вынужден согласиться со старшим инспектором Стирлингом: люди, способные на убийство, насилие и расчленение трупов, редко извергают содержимое своего желудка на стол только потому, что им показали фотографии их жертв. Похоже, Талискер и сам был не уверен до конца, что говорит правду. Чаплин чувствовал в своем противнике слабость и испытывал какую-то хищную радость, словно мог дотянуться когтями до бессильной и больной души.

Алессандро Чаплин презирал слабость. Этому его научили отцовские побои. Мать тихо смотрела добрыми карими глазами, как ее сын вырос в сильного человека, не способного сомневаться в себе и прощать в других то, что считал слабостью характера. В возрасте двадцати двух лет он женился на Диане, красивой, яркой, полной сил женщине, которая легко справлялась с черной тоской, порой поглощавшей мужа. Одна ее солнечная улыбка прогоняла все печали. Когда она погибла в автокатастрофе через восемнадцать месяцев после свадьбы, горе заставило его воздвигнуть непробиваемую стену между собой и миром. Он все еще тосковал по ней.

Чаплин думал о Диане и неотрывно смотрел на снежные хлопья. На мгновение его охватил холод. Донесся далекий голос, но он не мог разобрать слова.

— Диана?

Чаплин моргнул и вернулся в реальность. Его охватила ярость, и он изо всех сил стукнул пресс-папье по столу. Стирлинг удивленно приподнял брови.

— Ты все еще здесь, Чаплин. Я-то думал, что один, как дурак, сижу здесь до поздней ночи и разбираю идиотские бумажки.

— До поздней ночи? — проворчал Чаплин. — Скорее уж до раннего утра. Так или иначе, я ухожу. — Он привстал со стула, и его охватила дикая боль в груди. Алессандро попытался сесть, но промахнулся мимо стула и упал на пол, держась обеими руками за грудь.

— Господи Христе! — Стирлинг оказался рядом через мгновение.

— Со мной все в порядке…

Стирлинг не обратил на его слова ни малейшего внимания, решительно отвел в стороны руки Чаплина, расстегнул рубашку. И с ужасом уставился на огромный лиловый синяк, кольцом охвативший грудь подчиненного. Словно кто-то пытался выдавить из него жизнь.

— Что случилось, Алессандро?

В глазах Чаплина отразился страх.

— Я не знаю, — прошептал он.

Ему дали отгул на несколько дней. Стирлинг обещал собирать сведения о деле и позвонить, если всплывет что-нибудь новенькое. Чаплин знал, что старший инспектор лжет. Все в участке считали, что он принимает дело слишком близко к сердцу, и неожиданное падение дало им возможность убрать его на время с глаз долой. Чаплин сидел на кровати с большим стаканом бренди в руках, тихонько покачивая его и неотрывно глядя на золотистую жидкость.

Иногда он не думал о Диане несколько недель подряд, а потом по радио передавали ее любимую песню или еще что-нибудь напоминало о ней… Такое горе никогда не забыть, думал безутешный вдовец. Прошло столько времени с ее смерти, что он с трудом мог воскресить в памяти лицо жены. Когда становилось совсем уж тоскливо, Чаплин смотрел на ее фотографии и никак не мог признать себя в улыбающемся молодом человеке рядом с ней. От этого ему становилось только хуже, и с новой силой начинало ныть сердце — но по крайней мере из-за нее. Хотя бы так он еще был связан с покойной женой.

Однако сегодня, когда Чаплин закрыл глаза — ему давно хотелось их закрыть, так он устал, — немедленно всплыло любимое лицо. Не мутное и расплывчатое, а такое четкое, словно она стояла перед ним. Но не той Дианы, какую он любил вспоминать. Она смотрела на него так же, как в тот день, когда он видел ее в последний раз. Даже удивительно, почему ему ни разу не вспоминалось это раньше — на ее прекрасном лице были написаны ярость и презрение. Чаплин снова качнул стакан с бренди.

— Диана, — пробормотал он.

Никто не знал, что в день смерти она решила уйти от него, и все из-за Талискера.

В некотором смысле — обычная история семьи полицейского. Слишком много работал, не приходил домой, когда обещал, и не оставлял работу на работе. Единственная необычная черта — в случае Чаплина речь шла только об одном деле, деле Дункана Талискера. Оно тянулось долгие месяцы, и он ни о чем, кроме него, не мыслил. Она сказала, что так больше не может. В то роковое утро Чаплин отправился на судебное заседание, где суд признал Талискера виновным, все еще слыша крики жены. Он сказал себе, что она просто эмоциональная женщина, поживет пару дней где-нибудь и остынет… Ее машина столкнулась с бензовозом. Хоронить было нечего.

Напротив кровати Чаплина висело зеркало, отражавшее залитую, вечерним солнцем комнату. Пестрые покрывала, ковры, одеяла… похоже, хозяин любил все яркое. На кровати лежал высокий, хорошо сложенный, загорелый мужчина с необъяснимым синяком на ребрах. Он плакал.