Робин Хобб - Ученик убийцы

Ознакомительный фрагмент

Я покачал головой и, когда он нахмурился, заставил себя добавить:

— Но я пытаюсь. Что такое древний Уит?

На лице Баррича появилось недоверие, потом подозрительность.

— Мальчик, — угрожающе начал он, но я только смотрел на него. Через мгновение он уступил моему невежеству.

— Древний Уит, — начал он медленно, лицо его потемнело, и он смотрел на свои руки, как бы вспоминая старый грех, — это власть звериной крови, которая, так же как Скилл, передается по королевской линии. Она начинается как благословение и дает тебе языки животных. Но потом она овладевает тобой и тащит тебя вниз, превращая в животное. В конце концов в тебе не остается ничего человеческого, и ты бегаешь, высунув язык, и пробуешь вкус крови, как будто никогда не знал ничего, кроме стаи. И тогда ни один человек, посмотрев на тебя, не подумает, что ты когда-то был человеком. — Его голос становился все тише и тише по мере того, как он говорил, он не смотрел на меня, но отвернулся к огню и глядел в угасающее пламя. — Некоторые говорят, что тогда человек принимает вид животного, он убивает не от голода, а так, как убивают люди. Для того чтобы убивать.

— Ты этого хочешь, Фитц? — продолжал он. — Взять королевскую кровь, которая течет в тебе, и смешать ее с кровью дикой охоты? Стать обычным зверем среди других таких же зверей, только ради крупиц знаний, которые это тебе принесет? А ты понимаешь, что запах крови овладеет тобой и вид добычи закроет тебе путь назад в твои мысли? — Голос его стал еще тише, и я слышал горечь, которую он чувствовал, задавая мне эти вопросы. — И ты проснешься в поту и в лихорадке, потому что где-то загуляла сука и твой товарищ учуял это, — это ты хочешь принести в постель своей леди?

Я сидел рядом с ним, очень маленький.

— Не знаю, — еле слышно промолвил я.

Он повернулся ко мне, оскорбленный, и зарычал:

— Ты не знаешь? Я рассказал тебе, к чему это приведет, а ты говоришь, что не знаешь?

У меня пересохло во рту, Ноузи сжался у моих ног.

— Но я не знаю, — я пытался протестовать. — Откуда я могу знать, что будет, пока не сделал этого?

— Если ты не знаешь, то я знаю! — взревел он, и теперь я в полной мере ощутил, какую ярость подавлял он все это время и как много он выпил в эту ночь.

— Щенок уйдет, а ты останешься. Ты останешься здесь на моем попечении, где я могу не спускать с тебя глаз. Раз Чивэл не хочет, чтобы я ехал к нему, это самое меньшее, что я могу для него сделать. Я позабочусь о том, чтобы его сын вырос человеком, а не волком. Я сделаю так, даже если это убьет нас обоих. — Он нагнулся, чтобы схватить Ноузи за шиворот. По крайней мере, таково было его намерение. Но щенок и я отскочили от него. Вместе мы ринулись к дверям, но засов был задвинут, и, прежде чем я смог открыть его, Баррич догнал нас. Ноузи он отбросил сапогом, а меня схватил за плечо и отодвинул от двери.

— Иди сюда, щенок, — скомандовал он, но Ноузи бросился ко мне. Баррич стоял у дверей, красный и задыхающийся, и я поймал какой-то тайный ток его мыслей — ярость, которая искушала его раздавить нас обоих и покончить с этим. Он снова обрел самообладание, но этого быстрого проникновения в его намерения оказалось достаточно, чтобы я был повергнут в панику. И когда он внезапно бросился на нас, я оттолкнул его со всей силой моего страха.

Он упал внезапно, как птица, сбитая в полете, и некоторое время сидел на полу. Я встал и прижал к себе Ноузи.

Баррич медленно качнул головой, как бы стряхивая с волос капли дождя. Потом встал, возвышаясь над нами.

— Это в его крови, — я слышал, как он бормочет про себя, — в его проклятой материнской крови. И нечего тут удивляться. Но мальчишку надо проучить. — И потом, глядя мне прямо в глаза, он предупредил меня: — Фитц, никогда больше не поступай так со мной. Никогда. А теперь дай мне этого щенка. — Он снова двинулся на нас, и, опять ощутив вспышку его скрытой ярости, я не смог сдержаться. Я еще раз оттолкнул его. Но на этот раз моя защита встретилась со стеной, которая вернула мне удар, так что я споткнулся и упал, почти потеряв сознание. Тьма накрыла меня. Баррич стоял надо мной.

— Я предупреждал тебя, — проговорил он тихо, и голос его звучал как рычание волка. Тогда в последний раз я почувствовал, как его пальцы схватили Ноузи за шиворот. Он поднял щенка и понес к двери, держа его не грубо. Замок, не подчинившийся мне, Баррич открыл быстро, и потом я услышал, как его тяжелые сапоги застучали по лестнице.

Я тут же оправился, вскочил на ноги и бросился на дверь. Но Баррич каким-то образом запер ее, потому что я только безнадежно царапал засов. Я чувствовал Ноузи все слабее, по мере того как его уносили все дальше и дальше, оставляя мне взамен отчаянное одиночество. Я хныкал, потом взвыл, царапаясь в дверь и пытаясь вернуть свой контакт с другом. Потом была внезапная вспышка красной боли, и Ноузи исчез. Все его собачьи чувства полностью покинули меня, я кричал и плакал, как делал бы на моем месте всякий другой шестилетка, и бессильно колотил по деревянным доскам. Казалось, прошли часы, прежде чем Баррич вернулся. Я услышал его шаги и поднял голову, лежа в изнеможении на дверном пороге. Он открыл дверь, потом ловко схватил меня за ворот рубашки, когда я попытался проскочить мимо него. Он втащил меня обратно в комнату, захлопнул дверь и снова запер ее. Я без слов бросился на дверь, слезы подступали к горлу. Баррич устало сел.

— И не думай об этом, мальчик, — предостерег он меня, как будто мог слышать мои безумные мысленные планы о том, что я буду делать, когда он выпустит меня в следующий раз. — Его нет. Щенка нет, и это проклятье и позор, потому что он был хорошей крови. Его родословная была почти такая же длинная, как твоя. Но я лучше потеряю собаку, чем человека. — Когда я не пошевелился, он добавил, почти ласково: — Перестань думать о нем. Тогда будет не так больно.

Но я не мог перестать. Я слышал по голосу Баррича, что на самом деле он и не ждет этого от меня. Он вздохнул и начал потихоньку готовиться ко сну. Он больше не разговаривал со мной, только погасил лампу и устроился на своей постели. И он не спал, и до утра все еще оставались часы, когда он встал, поднял меня с пола и положил на теплое место, которое его тело нагрело в одеялах. Он снова ушел и некоторое время не возвращался. Что же до меня, то я смертельно тосковал, и лихорадка трепала меня много дней. Баррич, я полагаю, сообщил, что у меня какая-то детская болезнь, и меня оставили в покое. Прошло много дней, прежде чем мне снова разрешили выйти, и тогда я уже не был свободен.

Потом Баррич принял меры, чтобы у меня не было никаких шансов привязаться к какому-нибудь животному. И я уверен, он думал, что преуспел в этом, и в какой-то степени это было так, то есть я не мог почувствовать никакой особенной связи с собакой. Я знаю, что он желал мне добра. Но я чувствовал себя не под защитой, а в заключении. Баррич был надзирателем, который следил за моей изоляцией с фанатичным упорством. Невероятное одиночество было посеяно именно тогда и пустило во мне глубокие корни.