Робин Хобб - Ученик убийцы

Ознакомительный фрагмент

Не люблю думать о том, что случилось после этого. Мне сильно досталось не только от Баррича, но и от возмущенного владельца колбасок. Все соучастники преступления, за исключением Ноузи, испарились в закоулках и щелях улицы. Ноузи на животике подполз к Барричу, и его тоже отшлепали и выругали. Я в отчаянии смотрел, как Баррич вынимает монеты из кошелька, чтобы заплатить колбаснику. Он продолжал крепко держать меня за ворот рубашки, так что я почти висел. Когда удовлетворенный колбасник удалился и маленькая толпа, собравшаяся поглазеть на мой позор, разошлась, Баррич меня отпустил. Я не понимал исполненного отвращения взгляда, который он бросил на меня. Отпустив наконец ворот моей рубашки, он приказал:

— Домой. Немедленно.

Мы с Ноузи пошли даже еще быстрее, чем раньше. Мы улеглись на коврик у очага и с трепетом стали ждать. И ждали, и ждали весь долгий день до самого вечера. Оба мы проголодались, но не смели уйти. Было в лице Баррича что-то гораздо более страшное, чем даже злоба отца Молли.

Когда Баррич пришел, была уже глубокая ночь. Мы слышали шаги на лестнице, и мне не потребовалось тонкое чутье Ноузи, чтобы понять, что Баррич пил. Мы прижались друг к другу, и он вошел в полутемную комнату. Дыхание его было тяжелым, и ему понадобилось больше времени, чем обычно, чтобы зажечь еще несколько свечек от той одной, которую поставил я. Сделав это, он тяжело опустился на скамейку и уставился на нас двоих. Ноузи заскулил и повалился на бок в щенячьей мольбе. Мне хотелось сделать то же самое, но я только в страхе смотрел на него. Через некоторое время он заговорил:

— Фитц! Что с тобой случилось? Что случилось с нами обоими? Бегать по улицам с нищими воришками, тебе, с королевской кровью в жилах! Сбиваться в стаю, как дикие звери!

Я молчал.

— Надо думать, я виноват не меньше тебя. Подойди сюда. Подойди, мальчик.

Я рискнул сделать два шага, но ближе подходить не хотел. Баррич нахмурился, видя мои опасения.

— У тебя что-нибудь болит, мальчик?

Я покачал головой.

— Тогда подойди сюда.

Я медлил, и Ноузи тоже безнадежно заскулил. Баррич озадаченно посмотрел на него. Я видел, как тяжело работают его мозги, борясь с винным туманом. Он переводил взгляд со щенка на меня, и горестное выражение появилось на его лице. Он покачал головой. Потом он медленно встал и пошел прочь от стола и щенка, оберегая поврежденную ногу. В углу комнаты была маленькая стойка, на которой лежали странные запыленные инструменты и другие предметы. Медленно Баррич протянул руку и взял один из них. Он был сделан из дерева и кожи, задубевшей от долгого бездействия. Баррич взмахнул им, и короткий кожаный хлыст щелкнул по его ноге.

— Знаешь, что это такое, мальчик? — спросил он тихим добрым голосом. Я молча покачал головой.

— Собачий хлыст.

Я без всякого выражения смотрел на него. Ни в моем опыте, ни в опыте Ноузи не было ничего, что могло бы дать мне понять, как на это реагировать. Баррич добродушно улыбался, и голос его по-прежнему был дружелюбным, но я чувствовал за этим какое-то ожидание.

— Это инструмент, Фитц. Учебное приспособление. Когда у тебя есть щенок, который не слушается, — когда ты говоришь щенку: «Иди сюда», а щенок отказывается подойти, — что ж, несколько хороших ударов этой штуки, и щенок учится подчиняться с первого раза. Всего несколько сильных ударов — все, что требуется, чтобы научить щенка слушаться. — Он говорил спокойно, опустив хлыст и позволив короткому ремню легко покачиваться над полом. Ни Ноузи, ни я не могли отвести от него глаз, и когда он внезапно бросил этот предмет Ноузи, щенок завизжал от ужаса, отскочил и быстро спрятался у меня за спиной.

И Баррич медленно опустился на скамейку у очага, прикрыв глаза рукой.

— О Эда, — выдохнул он не то проклятие, не то молитву, — я догадывался. Я подозревал, когда видел, как вы бегали вместе, но, будь прокляты глаза Эля, я не хотел оказаться правым. Не хотел. Я никогда в жизни не бил щенка этой проклятой штукой. У Ноузи не было никакой причины бояться ее. Если только ты не делишься с ним своими мыслями.

Какая бы опасность нам ни грозила, я почувствовал, что она прошла. Я сел на пол рядом с Ноузи, и щенок тут же забрался ко мне на колени и начал возбужденно тыкаться носом мне в лицо. Я успокоил его, решив, что мы подождем и посмотрим, что будет дальше. Мальчик и щенок, мы сидели, глядя на неподвижного Баррича. Когда он наконец поднял голову, я был потрясен, поскольку он выглядел так, словно только что плакал. Как моя мать, подумал я тогда, но сейчас, как ни странно, я не могу вызвать этот образ.

— Фитц. Мальчик. Пойди сюда, — проговорил он мягко, и на этот раз в его голосе было что-то, чему нельзя было не подчиниться. Я поднялся и подошел. Ноузи топтался рядом со мной.

— Нет, — сказал он щенку и указал ему на место у своих сапог, а меня поднял на скамейку.

— Фитц, — начал он и замолчал. Потом глубоко вздохнул и продолжил: — Фитц, это неправильно. Это плохо, очень плохо, то, что ты делал с этим щенком. Это противоестественно. Это хуже, чем красть или лгать. Это делает человека уже не человеком. Ты понимаешь меня?

Я тупо смотрел на него. Он вздохнул и попытался еще раз:

— Мальчик, ты королевской крови. Незаконнорожденный или нет, но ты родной сын Чивэла, продолжатель древней линии. А то, что ты делаешь, — неправильно. Это недостойно тебя. Ты понимаешь?

Я молча покачал головой.

— Вот видишь. Ты теперь молчишь. Отвечай мне. Кто научил тебя этому?

— Чему?

Мой голос был хриплым и скрипучим. Глаза Баррича стали круглыми. Я видел, как он с трудом овладел собой.

— Ты знаешь, о чем я говорю. Кто научил тебя лезть в мысли к этому псу, видеть вещи вместе с ним и давать ему видеть с тобой, рассказывать друг другу обо всем?

Я обдумывал это некоторое время. Да, так оно все и было.

— Никто, — ответил я наконец. — Просто это случилось. Мы очень много были вместе, — добавил я, думая, что это может служить объяснением.

Баррич мрачно смотрел на меня.

— Ты говоришь не как ребенок, — заметил он внезапно, — но я слышал, что так оно и бывает с теми, у кого есть древний Уит. С самого начала они не похожи на настоящих детей. Они всегда знают слишком много, а когда становятся старше, то знают еще больше. Вот почему в прежние дни никогда не считалось преступлением преследовать их и сжигать. Понимаешь, о чем я, Фитц?

Я покачал головой и, когда он нахмурился, заставил себя добавить:

— Но я пытаюсь. Что такое древний Уит?

На лице Баррича появилось недоверие, потом подозрительность.

— Мальчик, — угрожающе начал он, но я только смотрел на него. Через мгновение он уступил моему невежеству.