Джулия Джонс - Чародей и дурак

Таул пристально посмотрел на Джека.

— Не беспокойся. Я знаю, в чем мой первый долг.

Крейн переглянулся с Андрисом.

Хват, незаметно покинувший их, вернулся бегом.

— Грифт хочет поговорить с тобой, Таул, и с Джеком. Он там, наверху.

Джек встал, и Таул последовал за ним. На верхней ступеньке Таул придержал Джека.

— Слушай, я знаю, что мы должны делать. Знаю, что должен делать ты. Знаю, что сам должен делать. Пророчество Марода и моя клятва герцогу прежде всего, не сомневайся в этом, но знай также, что я непременно попытаюсь избавить орден от Тирена. У меня просто нет выбора, и я сделаю это, если буду жив.

— Что случилось с тобой на озере Ормон, Таул? — тихо спросил Джек.

Он уважал решимость Таула, но должен был знать, на чем она зиждется.

Таул потупился, глубоко дыша, и наконец сказал:

— Я понял, что искал последние шесть лет: я искал случая исправить прошлое. Из-за меня погибла моя семья, Джек. Две сестры, две чудесные златокудрые девчушки, и пухленький малыш, который всякий раз вскидывал глазки, слыша мое имя. — Его голос сорвался. — Я бросил их на произвол судьбы — просто взял и ушел. — Таул провел рукой по лицу и попытался совладать с собой. Когда он заговорил снова, голос у него стал звучать совсем по-другому. — Без меня они не могли прожить, Джек. Не могли. Мне следовало бы знать это. Я был достаточно взрослым, чтобы знать. Я понимал, что оставляю их на ненадежного человека.

Джек слушал, как его друг бичует себя, и знал, что бессилен ему помочь. Он не мог ни понять, ни измерить ту боль, с которой жил Таул. Тронув рыцаря за плечо, он сказал:

— Я не стану удерживать тебя. Делай что считаешь нужным.

Глаза Таула горели, и на щеке дергалась мышца.

— Большего я и не прошу, Джек.

Джек улыбнулся — хотел бы он предложить другу нечто большее.

— Пошли, Таул, — сказал он, положив ладонь ему на спину. — Повидаемся с Мейбором напоследок.

Грифт ждал их за дверью. Увидев его в резком лунном свете, Джек заново поразился произошедшей в нем перемене. Дородный некогда стражник стал тощ как щепка. Нынче был день объятий — Джек подошел и обхватил Грифта за плечи.

— Он ушел без страданий. Во сне. — Огромная слеза скатилась по щеке Грифта. — Он был храбрый человек. Кто-то, может быть, скажет вам, что он был тщеславен, другие назовут его сущим дьяволом, но вы не слушайте. Ступайте к госпоже Меллиандре и скажите ей, что отец ее был героем. Это правда, и каждый человек под этой крышей скажет вам то же самое.

— Я знаю, Грифт. Я знаю.

Грифт открыл дверь и впустил их в комнату. Мейбор покоился на свежих простынях, со сложенными на груди руками, завернутый в красный шелк. Лицо его утратило все краски, но волосы по-прежнему блестели, и щеки казались свежевыбритыми.

— Вот. — Грифт подал Джеку тряпичный мешочек. — Здесь кольца и нашейный обруч, которые он надел, идя в бой. Он распорядился, чтобы вы использовали это для уплаты за лошадей и постой. Еще он оставил расписку, где обещает, что недостачу покроет его сын.

Джек положил мешочек за пазуху.

— И ты думаешь, Кедрак заплатит?

— Сомневаюсь. Но это не важно. Мейбор умер, веря, что сын заплатит, и это главное.

— Но после того боя…

— Нет. Мейбор крепко верил в то, что сын не предаст его памяти, — оставив эту расписку, он дал Кедраку случай получить прощение. Он не хотел, чтобы сын до конца своих дней думал, будто отец сошел в могилу, проклиная его. — В голосе Грифта звучала немалая гордость — видно было, как сильно бывший стражник привязан к Мейбору. — Я знаю Кедрака — он упрямец и порядком очерствел душой, но когда-нибудь он пожалеет о содеянном. И Мейбор, дав ему случай расплатиться с крестьянами и с трактирщиком, дает ему также возможность примириться со своей совестью, когда этот день придет.

Джек так и не сумел придумать достойного ответа. Отношения между отцом и сыном были для него закрытой книгой.

Ответил, как ни странно, Таул. Он еще не оправился после своей исповеди на лестнице и говорил тихо и хрипло.

— Мейбор хорошо сделал, позаботившись о своем сыне. Не все отцы думают о том, чтобы избавить своих сыновей от чувства вины.

Таул был мрачен. Что-то еще гнетет его, кроме смерти сестер, подумал Джек. Почему о сестрах не позаботились родители? Почему в каждой семье таится столько боли и горя?

Грифт открыл перед ними дверь.

— Вы уезжаете прямо сегодня?

— Да, — сказал Джек. — Встретимся в Брене.

Грифт кивнул. Он вдруг показался Джеку совсем старым — старым и маленьким.

— Благослови вас Борк в пути.

— И тебя, Грифт.

Таул обернулся с порога:

— Я хотел бы передать Мелли что-нибудь от ее отца.

Грифт молча отрезал у Мейбора прядь волос, перевязал шелковым лоскутком от камзола и подал Таулу. Серебро волос и красный шелк — родовые цвета Мейбора.

Баралиса беспокоило то, что Скейс не ответил на его послание. Прошла уже неделя с тех пор, как они общались в последний раз, и Баралис стал подозревать, что со Скейсом что-то случилось.

Никто бы не осмелился тянуть с ответом Баралису так долго — и, уж конечно, не Скейс.

Баралис взял на ноготь щепотку снадобья, освобождающего дух, и проглотил всухую. Он позволил себе сделать глоток вина, лишь когда горький вкус исчез уже с языка. Такие мелкие упражнения воли полезны — они помогли ему стать таким, какой он есть.

Он поднял руку, и Кроп, затыкавший щели в ставнях чесаной шерстью, разворошил огонь. Баралис тем временем составил в медном сосуде смесь из крови, лиственного сока и снадобья и сделал подобающие пассы. Сидя на мягком стуле, он вдохнул колдовские пары. Тело, как всегда, оказало отчаянное сопротивление, отказываясь уступить тьме.

Но вот сознание сместилось и взмыло над телом, столь же бесплотное и невесомое, как пыльца на ветру. Оно возносилось все выше, проходя сквозь камень как сквозь воду и сквозь воду как сквозь воздух. Баралис сделал круг над озером для разбега и над городом, чтобы напасть на след. Ответы Скейса на его послания оставили колдовской запах, могущий послужить нитью в лабиринте. Баралис принюхался и полетел по следу. Теперь Скейсу уже не скрыться.

Он летел на юг высоко над горами, выше облаков. Луна ярко светила, но не грела, и звезды мерцали, как маяки. Они взяли бы его душу себе, если бы могли. Но сегодня это им не удастся. Да и никогда не удастся, если будет на то его воля.

След, слабый с самого начала, по прошествии десяти дней превратился в прерывистую линию. В последний раз Скейс связался с ним после того, как рыцари захватили в плен ученика пекаря и ренегата Таула. Скейс намеревался следовать за ними на север и при первом удобном случае убить обоих. Так он по крайней мере сказал. Баралис подозревал, что Скейс ведет свою игру.