Эрик Эддисон - Червь Уроборос

Вскоре король заговорил:

— Я послал за тобой, ибо думаю, что нам с тобой хорошо бы поговорить, пока еще есть время для разговоров.

Юсс ответил:

— Я не оспариваю этого, о король.

— Ты, — промолвил король, нависая над ним, — человек мудрый и бесстрашный. Советую тебе и всем тем, кто явился с тобой, уйти прочь от Карсё. Я хорошо понимаю, что кровь, которой ты напился в Меликафказе, не утолит твоей жажды, а война для тебя — твоя жемчужина и твоя возлюбленная. Но, даже если и так, уходи от Карсё. Ныне ты стоишь на вершине своих устремлений; прыгни выше — и сорвешься в бездну. Пусть все четыре стороны света содрогаются от наших войн, но не этот центр. Ибо здесь ни один не соберет плодов, разве только смерть, или Заккум[102], горький плод, отведай который — и все яркие небесные светила померкнут, а все земные радости станут, словно пепел во рту, до скончания дней.

Он замолчал. Лорд Юсс стоял неподвижно, не дрогнув перед этим ужасным взором. Его спутники позади него волновались и шептались. Лорд Брандох Даэй с насмешкой во взгляде что-то тихо сказал Голдри Блусско.

А король вновь обратился к лорду Юссу:

— Не обманывайся. Я говорю это тебе не в попытках отпугнуть тебя от твоей намеченной цели жупелами и страшными сказками; слишком хорошо я тебя знаю. Но я прочел небесные знаки: они неясны, но зловещи и для тебя, и для меня. Для твоего же блага говорю я это, о Юсс, и еще раз (ибо этот наш последний разговор лучше запомнится) советую: уходи от Карсё, или будет слишком поздно.

Юсс внимательно прислушивался к словам короля Горайса, и когда тот закончил, ответил:

— О король, ты дал нам чрезвычайно хороший совет. Но он был подобен загадке. И, пока я слушал тебя, взгляд мой был устремлен на носимую тобой корону, сделанную в форме краба, что глядит в одну сторону, а идет в другую, и потому, подумалось мне, служит подходящим примером того, как ты печешься о нашей безопасности, но при этом ищешь собственной выгоды.

Король смерил его недобрым взглядом и сказал:

— Я выше тебя по званию. Подданным не подобает использовать со своим королем этот фамильярный стиль.

Юсс ответил:

— Ты и сам тыкаешь мне. И действительно, было бы глупостью, если бы кто-либо из нас двоих преклонял колено перед другим, когда победителя в нашем великом противостоянии ожидает господство над всем миром. Ты был искренен со мной, король Витчланда, показав мне, что не хочешь выйти на ратное поле против нас. Я также буду искренен и сделаю тебе предложение, и оно будет таким: мы покинем твою страну и не совершим более никаких враждебных действий по отношению к тебе (пока ты снова нас не вынудишь), а ты, со своей стороны, откажешься от всех своих притязаний на всю землю Демонланда, а также Пиксиланда и Импланда, и выдашь мне своих слуг Корса и Кориния, дабы я мог покарать их за отвратительные деяния, учиненные ими в нашей стране, пока нас не было там, чтобы уберечь ее.

Он замолчал, и минуту они взирали друг на друга в тишине. Затем король задрал подбородок и улыбнулся ужасной улыбкой.

Кориний насмешливо прошептал ему на ухо:

— Господин, вы запросто можете выдать им Корса. Это было бы легкое соглашение, да и монета, думается, фальшивая.

— Вернись на свое место, — сказал король, — и стой смирно.

А лорду Юссу он ответил:

— Всем последующим бедам причиною ты, ибо отныне я намерен не складывать оружия, пока твоя окровавленная голова не станет моим мячом. А теперь, пусть устрашится земля, а Цинтия[103] умерит свое сияние; довольно слов, тише. Кровь, убийства и ночь воцарятся в наших землях, довершив великую катастрофу.

Той ночью король допоздна в одиночестве расхаживал по своим покоям в Железной Башне. За прошедшие три года он редко наведывался туда, да и то в основном затем лишь, чтобы унести к себе для изучения те или иные из своих книг. Его кувшины, флаконы и бутыли из голубого, зеленого или пурпурного стекла, где он хранил свои мерзкие снадобья и электуарии[104] из таинственных ингредиентов, его горелки и атаноры, его тигли, его пузатые реторты, алембики и водяные бани стояли в ряд на полках, покрытые пылью и увешанные тусклой паутиной; очаг был холоден, стекло окон запачкано грязью, стены покрылись плесенью, а воздух в покоях — затхл и сперт. Король погрузился в глубокие раздумья над раскрытой перед ним большой черной книгой на шестистороннем пюпитре — самой проклятой из всех книг, той самой, что научила его в прошлом, как ему поступить, когда при помощи злобного могущества заклинаний он хотел обречь Демонланд и всех его лордов на крах и гибель.

Страница под его рукой была из выцветшего от времени пергамента, текст на этой странице выполнен древними и неразборчивыми письменами, тяжеловесными и мрачными, а большие заглавные буквы и каемки разукрашены в темных и ярких красках изображениями устрашающих морд и фигур змей, людей с жабьими лицами, обезьян и мантикор, инкубов и суккубов[105], а также непристойными картинами и образами нечестивого свойства. Таковы были слова на этой странице, которые король повторял снова и снова; время от времени он впадал в глубокую задумчивость, а затем вновь бормотал эти слова старинного пророчества о судьбе, уготованной королевскому дому Горайса в Карсё:

Вечно будет твой дом процветать,Но осторожно ты должен ступать:Коль кто из потомков твоих в векахДважды за жизнь позабудет страхИ сотворит греховные чары,Настигнет его суровая кара.Жизни своей нечестивец лишится,Род твой на нем навсегда прекратится.В мир сей с тех пор позабудешь дорогу,Даже и Боги тебе не помогут.Вечно пылать будешь в адском огне —Все это звезды поведали мне.

Король Горайс встал и подошел к южному окну. Задвижки на оконном переплете заржавели; он налег на них, и они отскочили с визгом и лязгом в облачке пыли и крошек. Он отворил окно и выглянул наружу. Мрачная ночь погрузилась в пучины молчания. Далеко на болотах виднелись огни; это были огни костров в лагерях собравшихся вокруг Карсё армий лорда Юсса. Едва ли без содрогания можно было смотреть на этого стоявшего у окна короля, ибо в его высокой худощавой фигуре было что-то не от обычной плоти и крови, но от некоего более твердого и холодного вещества, а лицо его, будто изображение какого-то темного божества, много веков назад высеченное давно умершими людьми, несло отпечаток старой и безжалостной мощи, презрения, насилия и угнетения, древних, как сама ночь, но не тронутых временем, и юных, как любая ночь, когда она опускается на мир, старых и фундаментальных, как первозданная тьма.