Наталья Васильева - Черная Книга Арды

— Слишком тонкое различие; мало кто заметит и поймет.

Приглушенный шорох одежд — должно быть. Собеседник пожимает плечами:

— Тем не менее оно существует. Тому, кто преклонил колено, легко подняться; тому, кто встал на колени, легче пасть ниц…

АСТ АХЭ: Мать

527 год I Эпохи

… - И еще, там женщина пришла, сына своего ищет… Говорит, он у нас.

— Пусть войдет.

— Да, Учитель, — воин легко поклонился и вышел.

Пожилая женщина стояла в дверях, робко прижимая к груди узелок. Высокий седой человек, стоявший перед ней, улыбнулся уголком губ:

— Здравствуй. Не бойся, входи, садись.

Женщина, похоже, немного успокоилась:

— Скажи, ты здесь начальник, что ли, твоя милость?

— Да вроде того, — в светлых глазах блеснули веселые искорки.

Помолчали немного. Женщина вздохнула.

— Смотрю я на тебя, сынок, — видно, не жалела тебя жизнь. Молодой ведь еще, а волосы белые… Родные-то живы?

По чести сказать, он не ожидал такого поворота разговора. Сказать, кто он такой? Испугается… Нет уж, пусть лучше остается так.

— Живы.

— Тоже небось сам ушел сюда?

— Сам.

— И не спросил никого?

Он кивнул.

— Ну совсем как мой младшенький. Старик узнал — долго шумел, все грозился, что не отпустит, а тот уперся — и ни в какую: все равно, мол, уйду. Ну, собрала ему кое-что на дорогу, благословила — вот он и ушел. Письма пишет. Я грамоте-то не обучена — грамотей местный читает, а все неспокойно мне. Он у меня слабенький, с детства все грудью хворал, а упорный! Я ему говорю — ну куда тебе, ведь там воины нужны. Ты вот, сразу видно, воин: и силой, и статью, и ростом… Где тебя зацепило так — в бою или на охоте?

— В бою, — он опустил голову.

Женщина снова вздохнула:

— Да ты не печалься, пройдет. Хочешь, травы тебе разные принесу — будешь раны промывать отваром, листья к ране приложишь — до свадьбы заживет… Жена-то есть или невеста?

Он покачал головой: нет.

— Будет еще, сынок. Ты, вижу, умен, смел, а глаза добрые… И красив.

— Красив? — он усмехнулся.

— Ах, сынок, сынок… Я слишком стара, чтобы врать. Шрамы — знак доблести, а таких, как ты, я никогда не видела. Да неужели ни одна женщина на тебя с любовью не смотрела? Не поверю, сынок, — женщина лукаво улыбнулась.

Он отвернулся — быть может, слишком поспешно.

— Я тебя обидела чем-то, сынок? Ты прости старуху…

— Нет-нет… Я скажу, чтобы позвали твоего сына.

Он распахнул двери:

— Позовите Кори. И пусть поторопится — его ждет мать.

Вернувшись в комнату, он встретил обеспокоенный взгляд:

— Скажи, сынок, а Властелин… он какой?

Он задумчиво потер висок.

— Ну… вроде меня.

Женщина рассмеялась:

— Шутишь, сынок! Он бог, а боги ведь огромны ростом и могучи. Говорят, он один может одолеть целое войско, доспех его сияет ярче солнца, а в руках его огненный меч. Вряд ли мой сын сможет стать его воином…

Он не успел ответить: дверь распахнулась снова, и в комнату вбежал крепкий загорелый юноша лет восемнадцати. Год назад, когда он пришел в Аст Ахэ, он был другим. У него действительно была чахотка и начался кровавый кашель.

— Матушка! — вскрикнул юноша, но остановился в смущении, заметив высокую фигуру в черном.

— Ну что же ты? Обними мать.

— Но…

Изначальный с улыбкой поднес палец к губам.

— Если хотите, я оставлю вас.

— Нет-нет! — поспешно проговорила женщина. — Этот человек был так добр ко мне, сынок…

Изначальный отвернулся, делая вид, что разглядывает книги на полках. За его спиной слышался быстрый говор женщины и смущенный басок юноши. Когда снова взглянул на них, женщина суетливо развязывала узелок; на мгновение запнулась, потом, просительно улыбнувшись, объяснила:

— Я вот принесла… Он у меня с детства сладкое любит…

Юноша залился краской, переведя почти умоляющий взгляд с развязывающих узелок рук матери на лицо Изначального: в светлых глазах Властелина Тьмы плясали искорки смеха.

— Хочешь — и ты меду отведай, сынок; здесь-то, наверное, нечасто приходится…

— Нечасто, — согласился Изначальный.

Густо-золотой тягучий мед пах цветущими полевыми травами и солнцем. Мелькор прикрыл глаза и долго молчал; потом, вспомнив прерванный разговор, вновь обратился к женщине:

— А что до того, чтобы быть воином… Твой сын — целитель и знал, зачем идет сюда. Ведь людям не только защитники нужны.

Повернулся к юноше:

— Сегодня ты свободен. Проводи мать к себе — вам о многом нужно поговорить.

— Да хранят тебя боги, добрый человек, — промолвила женщина.

Изначальный снова улыбнулся — уголком губ, потом посерьезнел. Подошел к женщине, взглянул ей в глаза и тихо проговорил:

— Благодарю тебя. За сына. За то, что пришла сюда. Благодарю за все.

И преклонил колено перед маленькой женщиной. Сухая легкая рука ласково провела по его седым волосам:

— И тебя благодарю, сынок. Если мой мальчик будет рядом с тобой, то я спокойна за него. Будь благословен…

ЛААН НИЭН: Странник

517 — 587 годы I Эпохи

«В летописях и хрониках Твердыни много рассказов о тех, кто приходил в Аст Ахэ, ища подвига или знаний, мудрости или мастерства. И нет в этом ничего удивительного, ибо воистину Аст Ахэ — место, куда приходят: иногда — чтобы узнать, чаще — чтобы остаться; и остаются навсегда, даже возвращаясь в свои земли. Остаются — мастерами, воинами, братьями. Остаются в памяти Твердыни. В памяти того, кто есть — сердце Твердыни и душа ее…»

(Из летописей Аст Ахэ)

Откуда эти видения?

Почти каждую ночь — двое: он — молодой, с иссиня-черными — до плеч — волосами, дерзкие глаза — невероятные, ярко-синие; она — золотоволосая, мягко-неторопливая в движениях, а глаза золото-карие, теплые, медовые. В видениях он знал: они — его отец и мать. Но у Элдин не бывает таких глаз; и говорили они не на языке Эгладор…

— Скажи, кто были мои родители? Что сталось с ними?

— Они умерли. Их убили уркин.

— Они были из народа Эглат?

— Да. Почему ты спрашиваешь?..

Внешне он ничем не отличался от других: статный, светловолосый, искусный равно в игре на лютне, стрельбе из лука и владении мечом. Глаза, правда, были у него необычного для Эглат ясно-голубого цвета, за что он и получил имя Гелумир, «Голубой бриллиант». Гелумир был приемным сыном одного из приближенных Тингола, король любил его песни — чего еще желать?.. — но с годами все больше тянуло прочь из беспечального Эгладора; и не было ему покоя.

И однажды он решился.