Вера Камша - ТАРРА. ГРАНИЦА БУРИ. Летопись вторая.

Избиение продолжалось почти сутки на глазах у вице-маршала, бессильного хоть чем-то помочь гибнущим. Некоторые, впрочем, предпочли сдаться в плен.

Желающих переправляться через реку поубавилось, но Марциал предпринял последнюю отчаянную попытку прорваться в город по реке на плотах и отобранных у местных жителей лодках. Две тысячи прельстившихся полугодовым жалованьем добровольцев согласились рискнуть, но раскошеливаться не пришлось. Плоты исчезли из виду за стенами южных фортов, и только их и видели. Немногие выбравшиеся из этой передряги рассказали, что напоролись на протянутую через реку цепь, за которой стояли эландские корабли, расстрелявшие утлые суденышки в упор.

Неприступность аденского рубежа стала очевидной, и обе стороны успокоились, лишь иногда тревожа друг друга вялой перестрелкой и небольшими вылазками, в которых опять-таки в большей степени преуспели осажденные. Скоро должны были начаться осенние бури, и место, в котором располагался основной лагерь Марциала, становилось небезопасным. Вице-маршал просил разрешения отвести войска вверх по течению Адены.

Другого выхода не было, и Михай направил Марциалу приказ, предписывающий армии к началу месяца Волка подняться к Зимней гряде и встать лагерем, перекрыв Морской тракт. Расщедрившийся регент повелел выплатить жалованье за три месяца вперед и поделить между уцелевшими деньги, причитающиеся погибшим. Вояки Марциала это заслужили, а требовать от людей невозможного — глупо. Мальвани и Рене надежно заперты за Аденой, а в Арции и Таяне найдется достаточно людей, чтобы исполнить задуманное. После чего можно вспомнить об Эланде. И, конечно же, о Герике, но Эстель Оскора в руках Арроя устраивала Михая больше, нежели Эстель Оскора в Вархе под присмотром господина Шаддура.

— Вот и все. — Рене проводил взглядом отходящих арцийцев.

— На сегодня, — согласился Гардани, смахивая пот с закопченного лица.

— Да нет, не на сегодня. — Аррой устало привалился к стене. — Ставлю Гиба против дохлой клячи, что этот штурм последний. Эрик клянется, что завтра задует Хьела,[33] а это надолго.

— Во время Хьелы даже безумцы не полезут на стены, — объяснил Мальвани, — да и исчерпали они себя. Впрочем, и мы тоже…

— Увы. — Феликс после схватки у Цира слегка прихрамывал, но трость или потерял в боевой горячке, или отбросил за ненадобностью. — Силы слишком равны, чтобы драться. Они поняли, что не пройдут. Мы поняли, что не выйдем. Ворваться в город по реке и захватить мосты было их последним шансом.

— И они его упустили, — подвел итог командор, — или, вернее, мы их остановили.

— Значит, мы все думаем, что Марциал успокоится до весны. — Архипастырь умело перезарядил пистоль и заткнул за пояс, странно выглядевший на малахитовом облачении.

— Именно. История знает примеры подобных «стояний», — подтвердил Сезар, — некоторые продолжались не год и не два, а все десять. И прекращались изнутри. Кто-то ломался и отступал, кто-то открывал ворота, кого-то свергали… Кстати, мои поздравления, Рене: то, что ты рискнешь войти в реку при такой низкой воде, не предвидел бы сам Анхель!

— Это напрашивалось само собой, — отмахнулся Аррой, — а раз так, мы были обречены на победу. Да и Адена здесь много глубже, чем кажется, но на победу, на нашу победу эта осень не походит.

Первый снег я увидела из окон замка. Я стояла и смотрела на крупные белые хлопья, медленно падающие на мокрую темную землю, и мне казалось, что это я стремительно взлетаю в небо, а снежинки стоят на месте. Как много уложилось в один-единственный год! Прошлую зиму я встречала в Убежище, не зная и не понимая, кто я. Блаженное неведение осталось в прошлом, я была порождением и заложницей чудовищных сил, которые, если их не обуздать, пожрут наш мир, и больше не будет ни белых хлопьев, ни зеленых листьев. Пожрут и примутся за другие миры, и там тоже не будет ничего…

А снег все шел и шел, призывая успокоиться, лечь и уснуть до весны. Даже война и та зимой впадает в спячку, как медведь или полевая крыса. От Шани я знала, что Марциал убрался на зимние квартиры, встав лагерем на Лисьем тракте чуть выше Зимней гряды. Сорвавшиеся с цепи осенние шторма его вряд ли беспокоят, но вот удержать в подчинении семьдесят тысяч здоровых бездельничающих мужчин — тут воистину следует быть сильным человеком. Впрочем, имперская армия, отойдя от моря и пушек Гверганды на безопасное расстояние, наверняка уже обросла маркитантами обоего полу, которые помогут солдатам легко и непринужденно пережить зиму и спустить жалованье. У нас такой возможности не имелось, Идакона, приютившая многочисленных беженцев, была молчаливой и хмурой: присущее маринерам безразличие к опасности не распространялось на ту, что грозила их дому.

Я не могла не видеть, как они разрываются между желанием стоять насмерть и погрузить на корабли своих женщин и детей и увезти к далеким солнечным островам, где текут прозрачные ручьи и перекликаются невиданные птицы с сиреневыми и оранжевыми перьями. Тосковали и отлученные от дел гвергандские негоцианты, чей воинственный пыл истощился от безделья и убытков, а из Арции доносили, что торговцев, менял и ростовщиков Годой, которого уже не называли узурпатором, но еще не величали императором, не притеснял.

Утром я имела сомнительное удовольствие лицезреть постные рожи торговых старшин Гверганды, явившихся к герцогу, и готова была поклясться, что они приходили жаловаться на свою горькую долю и клянчить компенсации за упущенную выгоду, хотя никто их в Идакону на веревке не приводил.

Усилием воли я забыла о купцах и вспомнила о времени — часы на камине сказали, что я проторчала у окна два часа. Снег все еще шел, и очень густо, но поднявшийся ветер разорвал облака. Коротко блеснуло заходящее солнце, но снежинки в его лучах казались черными, будто с небес сыпалась зола, а может, так оно и было. Зола несбывшихся надежд может выглядеть как снег.

Шаг в глубь комнаты, шаг во тьму… Я зажгла свечи и повернулась к роскошному зеркалу. Летом я чуть было не велела вынести его прочь, но нежелание объяснить свою причуду пересилило. Я ограничилась тем, что, оставаясь одна, занавешивала стекло шелковой атэвской шалью цвета павлиньего пера. Защитить она не могла, но создавала иллюзию преграды. Впрочем, меня больше не тревожили, понемногу я успокоилась и даже заставила себя использовать зеркало по назначению. Вот и теперь я рассматривала свое отражение. Обрезанные Лупе волосы отросли, на ночь я стала их заплетать в некое подобие кос, хоть и до смешного коротких. Занимаясь своей гривой, я снова задумалась и просидела перед зеркалом чуть ли не столько же, сколько у окна. Очнулась я от того, что моей щеки коснулось нечто неуловимо прохладное: мои друзья-тени давали понять, что я слишком засиделась. Странно, что я не встречала их раньше, или они жили только в Идаконе? Город этот был ой каким непростым, уж это-то я чувствовала.