Надежда Ожигина - Путь между

Основательно подкрепив свои силы ветчиной и изумительным по вкусу и выдержке вином, Денхольм оглядел Санди, хмыкнул, но решил не будить лучшего друга. И пошел изучать гостеприимный дом в одиночестве.

Для начала он обошел приютившее его крыло, с любопытством разглядывая гостиные, столовые и мастерские, обойденные ранее вниманием оголодавшего и полусонного организма. Кто бы ни занимался обстановкой здешних комнат, отличался он, несомненно, великолепным вкусом и разумной умеренностью. Почему-то раньше королю представлялось, что в подгорном Царстве не протолкнуться от диковин, нагроможденных во всех помещениях до самых потолков. И теперь откровенно недоумевал при виде утонченной И элегантной мебели, скупо расставленной по периметру стен. Почти каждая комната служила оправой для какой-нибудь композиции в центре: бесценной работы ваза, изумительной красоты и величины камень, выступающий прямо из серой породы, карликовые деревья в обрамлении заиндевелых трав… Все остальное: и диваны, и кресла, столы и этажерки, даже ковры продолжали и подчеркивали тему и стиль, не смея перебивать, перекрикивать, не стремясь особо выделить собственное «я».

И это было красиво.

Это было единственно верным решением, берущим за душу щемящим аккордом музыки вещей, живых, одухотворенных в своей неподвижности.

Застывшая мелодия, заледеневшие звуки…

Ненароком забредя на огромную кухню, Денхольм еле вырвался из цепких рук хозяйки, попытавшейся накормить его вторично. И заодно узнал, что обед будет через два часа. А значит, Сердитый гном выиграл-таки спор у незадачливого проводника.

Усладив свою душу родовыми красотами, король спустился на срединный ярус, покатавшись заодно на подъемнике для перевозки особо тяжелых и ценных грузов, как услужливо сообщала медная табличка. Тяжелым он себя, понятное дело, не считал, а вот ценным…

Многое в его душе вывернули наизнанку покои Рода Хермов.

Но по залам срединного яруса Денхольм бродил, не в силах закрыть рот и хватая пересохшими губами пропитанный торжественностью и торжеством воздух. Он не мог даже описать своих чувств, ему хотелось лишь одного: упасть на колени и молиться всем Богам Мира, благодаря за то, что существуют мастера, способные творить такое!

А ведь он видел лучшее из всего, что было создано в Мире Хейвьяра! Он видел Рогретенор, Синие Слезы Вечности! Но Ожерелье коснулось его и отпустило, оставив лишь тяжелый осадок чужой боли. А залы Сторожек рождали безмолвный гимн застывшему камню, мраморным жилкам, самоцветной россыпи.

Тихая радость, невесомое ликование, слияние Жизни и Смерти!

Он растворялся в светящейся серебряной пыли, он плыл, захлебываясь восторгом. И он пел, кружась в водовороте солнечного света, проникавшего из невидимых глазу проемов. Как прекрасны были Сторожки снаружи! Как божественны были они изнутри!

Временами взгляд натыкался на статуи и панно, которым хотелось улыбаться, как родным, настолько явно сквозила в них родовая манера, особый стиль Хермов. И Денхольм не боролся с искушением, улыбаясь во весь рот, вскидывая голову с гордостью, о существовании которой и не подозревал, — с гордостью сына, внимавшего рассказам о славных деяниях предков. Может, оттого, что настолько привык к Эйви-Эйви? И себя поневоле приписывал к знаменитому Роду?

Король знал, что немалой честью было разрешение украсить своим творением один из главных залов. И был крайне удивлен, прочтя под изумительным каменным полотном, притянувшим его, как притягивает свет ночного костра глупых бабочек, подпись: Эаркаст.

Набрав побольше воздуха в непокорную грудь, Денхольм отошел подальше и УВИДЕЛ…

Увидел небывалый по красоте город посреди плодородной, сказочно зеленой равнины. И сады, полные летней истомы, ломящиеся от яблок, напоенные гудением шмелей. И шелестящие золотом колосьев поля. И радугу над искрящимся водопадом близких гор, и недвижимую гладь вечно холодного озера, ломкую от первых листьев, опавших с роскошных кленов, растущих окоем. Увидел дивный сапфир невероятно близкого неба, почти уловил присутствие Богов. И наткнулся на россыпь чистейшей воды алмазов, разбрызганных звездами по темнеющему небосводу. Он увидел флаги над городом, трехцветные флаги из равных полос черного, серого и ослепительно белого, и крохотные медальоны деревень, впитал в себя краски каждого дерева, куста, выпил единым глотком воды медлительной реки, почти услышал перезвон крохотных серебряных колокольчиков, пронзивший окаменевший воздух…

И наткнулся на темное, неживое пятно, уродливым шрамом перечеркнувшее сияние солнечного дня.

Напротив города, схожего с волшебным сном, застывшей маской боли чернели израненные временем скалы, крошащиеся зубы старца, гниющие и отравляющие жизнь вечным зудом…

Панно оставило ощущение сказки в оправе лжи и соленой горести. Ощущение страха и непонимания. И не было рядом Эйви-Эйви, способного пояснить и успокоить.

Откуда он принес это видение? Что хотел вложить в корчащийся от судорог отвращения камень?

Остальные залы были подобны мерцанию звезд на бархате ночи, они врывались в сознание, выдирая с клочьями сердце, чтобы навеки оставить его в прохладе своих колоннад.

Увлеченный, разнеженный, почти потерявший рассудок король толкнул очередную богато украшенную дверь… и очутился прямо посреди кровавой схватки, орущих проклятия глоток, сверкающей стали топоров.

Долгие месяцы опасного пути сделали свое дело: не успел разум осознать происходящее, а тело уже летело к дальней стене, извернувшись в сверхчеловеческом прыжке. И когда ноги плотно прилепились к мраморному полу, и упруго согнулись колени, напрягаясь, готовясь к новому прыжку, руки уже сжимали прихваченную где-то старинную алебарду.

— Отставить! — за месивом искаженных яростью лиц и мокрых от пота бород раздался сухой, раздраженный, как воспаленное горло, голос. — Все по местам!

Смешение бород и топоров рассосалось так быстро, что король и глазом не успел моргнуть. А взмыленные Касты уже ровняли две длинные шеренги.

— Ну и кому это в Горе жить надоело? — сварливо поинтересовался Эшви, отирая праведный пот недавнего боя. — А, нас решил посетить благородный гость, украшение Рода! И почему же гость, желая принять участие в наших скромных забавах, не прихватил с собой оружия, достойного битвы? И зачем же этот вездесущий гость терзает алебарду моего эккенди?

Оробевший от такого приема, Денхольм скромно отставил реликвию в сторонку, разве что ножкой не повел, мол, я даже рядом не стоял, оно само!

Но Эшви лишь возмущенно хмыкнул и прицокнул языком: