Олег Серёгин - Дети немилости

Горец поморщился, перекатывая голову по стене.

- Зачем говорить с тем, кто скоро будет мертв?

Чего-то в этом духе я ждал.

- Это прорицание? – поинтересовался я. – Слыхал я, что Демон Таяна – недурная гадалка.

- Это обещание, - ласково сказал Итаяс. – Я убью тебя.

Я принял недоуменный вид и предложил:

- Убей.

Горец усмехнулся.

- Немного позже, - сказал он. – Пока что ты любуешься на врага в цепях и думаешь, что он бессилен. Я же сказал, что порадую тебя какое-то время.

- А если я прикажу казнить тебя? Незамедлительно.

- Не прикажешь, - не будь у Итаяса скованы руки, он бы отмахнулся с пренебрежением. – Тебе слишком интересно.

Я помедлил.

- Пожалуй, ты прав. Зачем ты приехал в Рескидду?

- За своей сестрой.

- Ты хотел забрать ее в Таян?

- Нет. Ее судьба на равнинах.

- А твоя?

Теперь Эррет смотрела на меня. В глазах ее нарастало смутное удивление: чем дальше, тем меньше она понимала, что я делаю. «Не вмешивайся», - мысленно попросил я. Не мог я растолковывать ей каждую свою мысль. Если мои догадки верны, то Итаяс ведет собственную игру, и противник его – отнюдь не я.

Если...

Горец улыбался прежней самодовольной улыбкой, но в глазах его мелькнуло подобие уважения. Он ответил не сразу; эта заминка свидетельствовала о многом.

- Мою определяет только мое желание, - бросил он.

«Да!» - понял я.

Свет заклятий померк.

...Через полчаса или час Фиррат доставит мне отчет доктора Тайви. Как водится у высших теней, там не будет выводов, только сопоставления фактов, по которым благородный заказчик сможет, немного поразмыслив, определить истину. Не появись передо мною этот дикарь, спустя какое-то время мне открыл бы глаза господин Ларра. Все идет своим чередом. Я могу потешить себя мыслью, что оказался на шаг впереди положенного. Но дает ли это мне действительное преимущество?

Та, что любит играть честно...

- Генерал Эрдрейари обещал посадить Пещерного Льва в хорошую клетку и подарить мне, - наугад бросил я. – Будет славно, если я отдарюсь Пещерным Львенком. Что, если цепи останутся при тебе до конца жизни?

Итаяс весело оскалился.

- Слово Великого мертвеца подобно стали, - со странным удовольствием проговорил он. – Даже ты, император, еще не знаешь, насколько оно крепко.

- Ты будешь рад встрече с отцом?

- Скоро тебе не станет до этого дела, император. Потому что скоро появятся атомники.

Я поднял бровь.

Итаяс тихо, торжествующе рассмеялся и глянул в сторону лестницы.

Эррет поднялась с кресла, застывшие в безмолвии тени повернули головы: сверху донеслись шаги и неразборчивые слова. Потом по ступенькам слетела, оскальзываясь на краях, бледная, взмокшая Фиррат с пачкой бумаг в руках. Я сжал зубы. «На шаг впереди? Меня всего лишь не застали врасплох».

- В чем дело?

- Государь, - выдохнула она и упала на колени; невольно я отступил на шаг. У Данвы был безумный вид. – Государь. Срочное извещение.

- Скоро появятся атомники, - повторил Итаяс.

Он улыбался.

...От Инакаяна до Катты тянутся степи, по весне буйноцветущие и душистые, летом желтые и сухие. Из Катты в ясную погоду видны горы, вырывающиеся из-под земли, как стена. Это Восточный Нийярай. Еще восточнее, вдоль берега моря простирается Экемен – страна сопок, туманов, затерянных рек, обильных рыбой, и древних девственных лесов, в которых водятся тигры. Из Кестис Неггела через Улен и Инакаян к Порту Станнери идет Юго-Восточная железная дорога. Ее построили двести лет назад по приказу Аргитаи Сияющего, когда возникла необходимость быстро перебрасывать на Восток войска. Адмирал Станнери повел транспортные платформы на острова Ллиу и Тиккайнай, и с этого началось покорение архипелага.

Давным-давно, когда князь Нийяри именовал себя самодержцем, и еще задолго до этого, когда не было на свете никаких князей, племена, кочевавшие в предгорьях, верили, что в Восточном Нийярае есть гора Лаан, обиталище земных богов и врата на высочайшие небеса. Многие искали эту гору, чтобы взобраться на нее и рассказать богам о людских бедах. Иные свидетельствовали, что видели вдалеке ее острый пик. Но возвратившиеся из странствия разводили руками, а сгинувшие в горах – кто знает, уснули они меж пьяных гостей под божьим столом или меж камней под обледенелым обрывом?

...На круглом валуне, на гриве лобастой высокой сопки сидел и пел маленький дух. Сотню веков назад он появился на свет возле Истока, долго плутал по миру без цели и смысла, с каждым веком слабея, скрываясь от людских магов, а потом приблудился к дому и нашел хозяина. Теперь хозяин его валялся под сосной на теплой от солнца траве и точно горный козел жевал щавель, слушая, как маленький дух поет «На сопках Экемена», балладу, которой не исполнилось еще и полутысячи лет.

Солнце припекало. Между сопок вилась, как лента, река. Пахло цветами и сосновой смолой.

- Матерь мира, - пробормотал хозяин, не вынимая изо рта травинки, - как хорошо-то...

Подошел другой человек, встал рядом – так, чтобы не загораживать первому солнечные лучи. Был он, как и первый, высок и статен, облачен в старинный наряд с длинными рукавами. Только глядел второй светлее и строже. Две косы цвета спелой пшеницы лежали на широкой его груди, а глаза были синими как небо.

Первый глянул на него, задрав подбородок, и улыбнулся. Второй постоял, подумал и тоже улегся на траву – со счастливым вздохом.

Плыли по небу пухлые облака.

Маленький дух замолчал и оглянулся.

Под сосной валялись Каэтан и Лаанга и согласно жевали щавель.

Дух подумал немного и тихонько затянул:

Над родной сторонкой солнце ясно светит,

Города и села расцветают в мире.

По лесной дороге, по дороге едет,

Едет император в золотом мундире.

Гордо выступает конь его соловый,

Следом едет свита – воины и маги.

Светлую их доблесть не опишешь словом.

Каждый славен родом, силой и отвагой.

Вдруг князьям навстречу поднятый хромает,

Не робеет парень, весел и спокоен.

Под дырявой курткой кости громыхают,

А где было сердце – полыхает орден.

Он сошел с дороги, стал по стойке смирно.

Государь его вдруг смерил строгим взглядом.

"Кто ты и откуда? – мертвеца спросил он, -

За дела какие получил награду?"

А тот смотрит прямо, отвечает смело: