Робин Хобб - Магия отступника

— Невар? — Ее голос был густым, словно сироп.

Она не спала, но, казалось, и не бодрствовала. Я ничего не видел ее глазами и почти не ощущал, что ее окружает. Ей было тепло. Вот и все, что я мог сказать.

— Невар. Прости. Я не могу назвать ребенка в твою честь. Она девочка. Девочка не может быть Неваром.

— Нет. Конечно, не может. С ней все хорошо? И с тобой?

Я жаждал говорить вовсе не о новорожденной, но понадеялся, что, если Эпини начнет рассказывать о ней, я смогу четче почувствовать кузину. Это сработало хуже, чем я предполагал. Я лишь ощутил крошечное теплое тельце под рукой Эпини — она прижимала к себе спеленатого младенца.

— Она такая милая. И спокойная. Она почти не плачет. Мы назвали ее Солиной. Как ты считаешь, это хорошее имя?

— Солина — чудесное имя. Эпини, я знаю, ты устала, но выслушай меня. Приближается страшная опасность. Спеки собираются напасть. Завтра ночью они обрушатся на форт с огнем и стрелами. Они надеются сжечь крепость и город, а также убить как можно больше людей. Надо предупредить всех, чтобы были настороже.

— Я так много хотела тебе сказать, — сонно отозвалась она. — Так чудесно знать, что ты все еще жив. Чудесно. Мы гадали, как у тебя дела. Нет, один раз ты мне приснился, разумеется, но с тех пор прошли уже месяцы. Когда страх исчез, это было так прекрасно. Я гадала, не ты ли этого добился, Невар? А потом — не значит ли это, что ты погиб.

Она глубоко вдохнула — и выдохнула, казалось, густыми прядями тумана. Тепло и уют, в которых она купалась, грозили затопить и меня. Я с трудом им противился.

— Эпини, что с тобой? Ты слышала, что я тебе сказал? Будет нападение, ты должна всех предупредить. — Когда она ничего не ответила, я повторил резче: — Эпини! Что с тобой не так?

— Опий, — вздохнула она. — Невар, я знаю, что мне он вреден. Но это так чудесно. Страх на время исчезает. И печаль. Словно пробуждаешься ото сна. Однажды я встала утром и удивилась: «Почему я позволила нашему дому стать столь унылым местом?» И я принялась все чистить и мыть и даже напевала за работой. Потом пришла Эмзил. Сказала, что я вью себе гнездышко. Такое милое замечание. И она помогла мне прибраться и сделать мою комнату светлее, приготовить место для ребенка.

— Я рад, что она была рядом с тобой. И что с ребенком все хорошо. Эпини, спеки нападут примерно так. Глубокой ночью они проберутся в Геттис. Часть останется в городе поджигать дома. Другие снимут часовых и проникнут в форт. Они наметили себе ключевые здания: склады, казармы, столовую, штаб и, самое главное, тюрьму для каторжан. Но они собираются поджечь и столько жилых домов, сколько удастся. Ты в опасности, ты и твоя дочь. И Эмзил, и ее дети, и Спинк. После первой атаки все утихнет. Будет казаться, что спеки отступили. Но это уловка. Они подождут, пока жители не выйдут тушить пожары, и вернутся.

— Я не могу беспокоиться. В этом-то вся и прелесть опия, Невар. Я знаю, что мне следовало бы беспокоиться, но попросту не могу. Это так приятно — не беспокоиться, Невар. Так приятно. — Она попыталась натянуть одеяло повыше, — Невар… Осенью, когда страх исчез и я решила, что ты погиб, я послала твой дневник отцу. Чтобы он хранился вместе с записями твоего отца. Я завязала его шнурком и вложила записку о том, что его не следует открывать в ближайшие пятьдесят лет. Чтобы защитить всех, о ком ты писал.

— Что? — Я пришел в ужас, но немыслимым усилием воли отбросил эти тревоги и попытался говорить с Эпини ласково, но твердо. — Эпини, сейчас тебе надо проснуться. Нужно предупредить Спинка и всех остальных в доме об опасности. Вы должны собрать самые необходимые вещи на случай, если придется бежать. У вас есть теплая одежда и запасы еды, чтобы взять с собой? Она вздохнула и слегка заворочалась.

— Младшенькая Эмзил больна. Ей не стоит выходить из дома. Надеюсь, малышка не заразится. Она такая милая, так хорошо спит.

— Эпини, — я заговорил медленнее, стараясь не отчаиваться. — Спинк где-то поблизости?

— Спит в соседней комнате. Он поставил кровать там, чтобы я могла оставаться с Солиной. Он такой заботливый. — Она заулыбалась. — Пришла почта. Нам так повезло, что письма удалось доставить зимой. Хорошие новости от семьи Спинка. Водяное лечение. Помнишь того доктора из Академии? Он поверил моему письму и сам поехал в Горький Источник, чтобы привезти немного воды в Старый Тарес. С ее помощью он остановил новую вспышку чумы. Многим кадетам Академии стало лучше, совсем как Спинку. Вот. Теперь все ездят в Горький Источник принимать целебные ванны, и люди покупают воду, чтобы привезти домой. Семья Спинка разбогатела, Невар. Мы так рады за них.

Даже одурманенная опием, Эпини болтала без умолку. Я перебил ее, пока она снова не заговорила.

— Позови Спинка, Эпини. Повтори ему то, что я тебе сказал.

— Мне сказал.

— Про спеков и нападение.

— Он сейчас спит. Он так устал. Я предлагала ему опий, но он отказался. Он считает, мне полезно немного отдохнуть. Он считает, для ребенка лучше, когда я спокойна.

Мой запас магии иссякал.

— Эпини, я вынужден уйти. Ты должна запомнить этот сон. Скажи Спинку всех предупредить.

— Ты придешь посмотреть на моего ребенка?

— Ты должна предупредить Спинка. Предупредить всех. Это срочно!

— Срочно, — вяло повторила Эпини и вдруг чуточку оживилась. — Отец так рассердился, Невар. Из-за дневника.

Я задохнулся от стыда и не смог ей ответить. Но в то же время меня вдруг объяло странное ощущение — как будто замкнулся огромный круг. Я знал, что это произойдет. Я знал это с тех пор, как коснулся пером страниц красивой тетради, присланной мне дядей. Я понимал, что каким-то образом дневник вернется к нему и эти записи обратят мое будущее в прах. Казалось странным понимать это с самого начала. Я сам засвидетельствовал свой позор, чтобы о нем стало известно всем. Почти облегчением было осознавать, что все уже свершилось.

— Он сказал матери, что та не имеет права, что это его именем она рискует, — сонно, словно нараспев, продолжала Эпини. — Она ответила, что королева никогда не узнает, не станет выяснять. Что на кону огромная удача и он не должен упустить ее из-за своей гордости. Не он ли привел тебя в дом? Не он выдал меня замуж за простого солдата, словно дочь трактирщика? Отец так разгневался. Он поговорит с братом. Он сказал… Сказал…

Ее голос стих, прикосновение превратилось в лунный свет на моих руках, а затем и туча заволокла луну. Я едва ощущал ее присутствие.

— Эпини, — вздохнул я и разорвал нашу жалкую связь.

Я парил, словно соринка в сознании мальчика-солдата, своеобразной гернийской совестью, на которую он не обращал внимания. Я хотел бы иметь время на мучительные раздумья о моем дневнике сына-солдата. Я ненавидел записи в нем и самого себя за то, что был настолько глуп, чтобы их вести. Слишком поздно. Что теперь для меня стыд — для мертвеца, спека, мага, пошедшего против собственного народа? Слишком поздно думать о своем добром имени. У меня нет имени. У меня есть лишь остатки украденной магии. На Эпини я надеялся больше всего. Магия связывала нас прежде, и я был уверен, что смогу попасть в ее сон. Если бы она не уступила темному воздействию магии, если бы не принимала тоник Геттиса — ром с опием, я мог бы не сомневаться, что мое предупреждение будет услышано. Но нет. Магия опять меня перехитрила.