Владимир Ленский - Прозрачный старик и слепая девушка

Аббана тоже взяла вино. И Гальен. Некоторое время они пили молча, глядя, как то складываются, то рассыпаются неоформленные обрывки танца. Неожиданно Гальен, вдохновившись, сделал резкий, изящный выпад воображаемым мечом. Аббана отпрянула и облилась вином.

— Дурак! — крикнула она неожиданно пронзительным голосом. — Ты что?

— Ничего! — заорал он. — Стоишь тут!

Она застыла, широко раскрыв рот, и только грудь то поднималась, то опускалась. Потом из ее горла вырвалось тихое шипение.

— Твое фехтование — дрянь, — просипела она.

— Твое тоже, — сказал он нарочито спокойно и аккуратно поставил кубок на стол.

Она подлетела к нему и замахнулась, но он перехватил ее руку и начал смеяться.

Ингалора, Рессан и Софир, не сговариваясь, закружили вокруг них в танце. Они то прижимались друг к другу, то отскакивали, их босые ступни уверенно прикладывались к каменному полу, а руки, изламываясь в локтях, то соединялись, то расходились в стороны.

Затем Аббана ощутила сильный толчок в спину. Не прекращая пляски, Рессан ударил ее коленом. Аббана качнулась, схватилась за Гальена, но и он плохо держался на ногах: Софир, подпрыгнув, лягнул его в бок.

— Ай! — вскрикнула Аббана.

Безмолвный танец продолжался. К дробному топоту пяток добавилось ехидное пение арфы: она нарочито фальшивила и тянула ноту за нотой. Потом истерично завизжала флейта.

Прыжки танцующих делались все более безобразными: так лягушки взлетают над раскаленными камнями, на которых их пытается зажарить глупая хозяйка. Старая шутовская пантомима. Рессан, будучи ребенком, зарабатывал ею себе на жизнь.

И каждый толчок приближал Аббану и Гальена ближе к двери. Прочие завсегдатаи «Крысы» стояли вдоль стен, точно почетный караул, и хлопали в ладоши. Ритм становился все более быстрым, все громче отражался звук от старых каменных стен. Казалось, даже мятая жестяная посуда — наследие лихого торговца скобяными изделиями — резонирует и звенит в такт. Лебоверы нигде не было видно.

Перед глазами Аббаны все плыло. Ей невыносимо хотелось вырваться и убежать, но ее не выпускали из круга. Рессан крикнул:

— Хей!

И, подскочив особенно высоко, с громким хлопком опустился на пол. Остальные мелко и быстро затопали. Круг распался. Пошатываясь и хватаясь друг за друга, Гальен и Аббана устремились к выходу.

И тотчас все для них исчезло — осыпавшаяся штукатурка стен и тусклый блеск жести, мелькающие растопыренные руки танцоров, багровая неподвижность факельного огня, — осталась только жгучая чернота ночи, и они погрузились в нее.

Незатейливые кабачки в портовой части города распахнули им объятия, и они, точно продажная женщина, послушно переходили из рук в руки, жадных, отбирающих, шарящих по телу и душе в поисках дешевой поживы. От выпитого им становилось только темнее и тяжелее.

Они проснулись возле маленького каменного дома, где-то на окраине Изиохона.

Аббана подняла голову, сквозь муть разглядела равнодушное солнце и вдохнула влажный, тяжелый воздух.

— Мы все еще здесь, — раздался голос Гальена. — В Изиохоне.

Она села и заплакала, зло, остренькими, колючими слезами.

— Мы — не дрянь! Мы — не пустое место! — выталкивала она из груди неловкие слова, но каждое из них норовило застрять.

— Какая разница, — сказал Гальен. — Просто пора все изменить. Навсегда.

Он протянул ей руку и помог подняться. Погладил по лицу. Красивое молодое лицо, передернутое сейчас злостью, но все равно красивое. Аббана никогда не станет тихой, кроткой — в ней всегда будет гореть эта неудержимая тяга к полной, безраздельной свободе. Невероятное ощущение родства захлестнуло Гальена.

— Родная, — сказал он ей.

Она непонимающе глянула на него.

— Ты чего? — спросила Аббана с подозрением.

Он вздохнул.

— Ничего. Мы с тобой — одно и то же. Ты и я. Как брат и сестра. Понимаешь?

Она прищурила глаз, с вызовом бросила:

— Это любовь?

Гальен покачал опущенной головой:

— И да, и нет. В определенном смысле — да, несомненно. Но в другом смысле — нет. Просто родство. Ближе кровного.

Тогда Аббана прижалась растрепанными волосами к его плечу, длинно вздохнула и сказала просто:

— Пойдем, Гальен. Скорее уйдем отсюда.

Эта таверна сильно отличалась от «Тигровой крысы»: она была намного меньше, и народу в нее набивалось существенно больше.

Здесь запросто дозволялось быть никем. Просто сидеть с поникшими плечами и тянуть охлажденное вино или посматривать на женщин, ходящих между двумя длинными столами.

Гальен и Аббана пристрастились проводить остаток вечера именно здесь. Точнее, они приходили сюда уже в четвертый раз и постепенно начали считать свое появление в «Сапогах» традиционным.

Они знали, что не встретят знакомых. В подобном месте — нет, никогда. С каждым разом они выпивали все больше.

В тот вечер «Сапоги» были особенно шумными, но что происходило в полутемном душном помещении — разобраться сразу не удавалось. Друзья, уже сильно навеселе, поначалу и не пытались. Аббана сражалась с третьим кувшином, Гальен наблюдал за ней с пьяным интересом.

Время от времени его посещала мысль об Академии. Через неделю предстоит ехать обратно в Коммарши — их время в Изиохоне подходит к концу. Опять сады, лекции, разговоры об искусстве, о гидропонике, о полетах. Затем начнутся шушуканья: то одному, то другому студенту будут предлагать хорошее место. Прежняя жизнь представлялась теперь Гальену бесконечно далекой. Для того, чтобы вернуться ко всему этому, потребуется сделать над собой невероятное усилие.

И Гальен понимал, что сил совершить этот шаг у него недостанет.

Он даже в точности знал, почему. Обида на необъяснимое поведение братьев изглодала его. Они с Аббаной спасли их от толпы «черных». Аббана была — пусть недолгое время — подругой этого мальчишки Ренье. Ренье, между прочим, младше Аббаны на целых два года, но это не помешало девушке снизойти до него.

Гальена не оставляло ощущение, что Эмери властно вмешался в их жизнь. Заставил поступить по-своему, утащил в Изиохон, поселил в уютном домике, показал им море, беспечные танцы на берегу, прохладное вино теплыми, обволакивающими вечерами — а потом попросту бросил. Живите как хотите.

«Аристократы», — подумал Гальен.

И в тот же миг, словно в ответ на его мысли, по питейной прокатился чей-то презрительный хохот:

— Аристократы!

Гальен поднял голову, прислушался. И вдруг он заметил, что Аббаны рядом уже нет. Крепко пьяная, девушка сидела на коленях у какого-то могучего мужчины, одетого, несмотря на жару, в кожаный колет, очень замызганный. Мужчина что-то говорил об аристократах — жалких слабаках, и о настоящих воинах, о свободе, о женщинах из кочевых племен, о лошадях... Время от времени он проводил потной ладонью по растрепанным волосам Аббаны, и тогда она принималась громко хохотать.