Владимир Коваленко - Камбрийская сноровка

   Судя по количеству клочков кожи в деревянной тарелке, этот уже наработал на обед.

   — Не заткнешься — именем моей повелительницы снесу голову…

   Говорят, старшая императрица в состоянии так посмотреть на человека, что тот седеет на месте. После «не для меня», после Рождественской битвы — верится. Истинно императорский дар. Сказано: «страшно попасть в руки Бога живого». А кому Всевышним доверена власть над христианами, и честь противостоять нечистому — на земле, в миру?

   Певец и поэт вскинул голову, дернул ворот:

   — Совсем не петь?! Руби! Истинный бард не может жить без песни!

   — Совсем — но лишь до завтра. Завтра — можно…

   Бродяга держится с достоинством сиятельного мужа.

   — Завтра — твое дозволение и одобрение, как человека Немайн, и ее именем? На эту песню.

   Немало желает.

   — Да.

   Можно идти дальше. За городскими воротами — тише, куда тише, а на подворье Пенды — благолепная тишина. Мерсиец снял городской дом одного из кланов. Хоромина в случае осады должна вместить не одну сотню жителей — как из предместья, так и с окрестных холмов, так что посольство разместилось просторно и удобно.

   Сегодня — людно. Почти каждый сильный человек заглянул, и короли не исключение. Прямо сейчас у Пенды Гулидиен. Догадался, что все камбрийские союзники к нему пойдут — советоваться, требовать большей доли в невзятой добыче, а то и оставлять ряды. Без сиды — вовсе не то же, что с сидой! Как нясядут…

   Зато у Пенды — хорошо. Удобное кресло, кружка пива. Простой разговор — не о делах. Куда и спрятаться молодым? И римлянина заявившегося — сюда же! А что Мерсиец не удержался, и принялся насмешничать над христианами, так над плохими… Хороших он уважает.

   — Меня честят язычником, — говорит последний английский король старой веры, — а сами? Сида ушла, судьба свершилась… слушать противно! Я верю в приговоры Норн, но и их нити не прочней стали. Крепкий духом выбирает судьбу сам, а избрав — не бегает от нее! Помните ее песню? Вот. Я верю Немайн, а не в нее. Как товарищу, а не как в божество. Ушла? Значит, надо. Придет время, вернется. Скоро! Флот–то обещала выставить. Что скажешь, Эмилий?

   — Что я пришел сказать тебе то, что ты сказал мне. Теперь мне остается пить пиво за здоровье могущественных и великолепных!

   По–гречески и латински слово одно, по–камбрийски — два. Можно разделить — первое уместней применить к мужьям, второе к женам. Королям и королевам большего титулования не положено: и это следует сразу за императорским. Другое дело, что восхваления местным властителям привычней воздуха — при каждом дворе есть бард, одна из задач которого — захваливать короля и королеву до полной невосприимчивости к лести…

   — Немайн не может уйти просто так, — говорит Кейндрих. — Она мне еще ничего не ответила.

   — Трудный вопрос, даже для нее.

   — Она умная. Пусть думает. Впрочем… — Кейндрих улыбнулась мужу, — На сей раз она будет воевать в сторонке от тебя, милый, и это хорошо. Пусть никто не говорит, что королева Диведа и наследница Брихейниога из ревности мешает походу на давнего врага. Передай это Ушастой, римлянин. Если она ушла оттого, что ничего не идет в голову — пусть не прячется.

   Сдвинула брови, наклонила голову вперед.

   — Пока. До того, как мы снова увидимся.

   — Передам слово в слово.

   Повисшую тишину развеял веселый голос короля мерсийского. Опять незлая насмешка:

   — Эмилий, что я вижу: римлянин, и пьет пиво! А я уже собирался приказать принести вина…

   Магистр оффиций — то ли маленькой республики, то ли большой империи — оторвался от пенного напитка. Поменять настроение в комнате — дело нужное.

   — Камбрийцы числят себя римлянами, а пиво хлещут… Кстати, от их домашнего, без хмеля да без угольной чистки, я и теперь нос отворочу. Лучше пить воду пополам с уксусом, чем сходную с мочой бурду. А это…

   Рука поднимает высокую кружку — к льющейся из окна полосе света. Солнечные лучи легко пробивают тонкие стенки цвета морской волны, играют со спешащими кверху пузырьками. Пенная шапка играет, словно невиданный в Африке снег…

   — Благородный напиток. Шипит, когда его наливают, пенится, как море в шторм. Живой, как море, как создавшая его страна. Я назвал бы его ячменным вином… Замечу, что и разум оно туманит не хуже вина, а разбавлять водой это — преступление. Камбрии угрожает пьянство!

   — Для пьяниц искони есть фруктовое вино, — сказал Гулидиен, — оно еще крепче. И дешево.

   — Вот уж чего нельзя пить!

   — Тогда можно пить кофе… или просто воду. Очаг или несколько капель яблочного уксуса очистят воду от дряни, которую мы все наблюдали в увеличительное стекло патриарха. Как бы то ни было, лихорадок убавится. Сланцевые крыши покончат с большей частью крыс — им станет негде жить. С теми, что останутся, управятся лисята…

   Вспомнил ушастых зверей — вспомнил и ту, что их привезла. Помрачнел.

   — Она точно вернется? Короля Артура тоже ждали. Не то, чтобы я не верил. Просто — беспокоюсь.

   Ждали. Не ждут.

   Неужели — место занято? Местные легенды почти затянули святую и вечную… Хорошо, когда пришло время выбирать, она вырвалась из трясины. Только — не навсегда. На один шаг к берегу.

   Эмилий кивнул.

   — Вернется. Есть гарантия. Самая надежная из возможных.

   — Какая?

   Любому римлянину — ясно. Королю Пенде — тоже, улыбается в бороду. Гулидиен тоже поймет, сразу, как свои дети пойдут.

   Свояки, зятья и сестры, даже мать — всех можно оставить. Но для сына ты захочешь наилучшей судьбы! Именно поэтому Немайн вернется — в Кер–Мирддин и в Кер–Сиди, именно поэтому она займется делами бескрайней Империи. Только…

   — Она где–то ходит без охраны… Три девушки, младенец. А враги у нее есть!

   Мерсиец беспокоится. Весьма любезно с его стороны.

   — Месяц назад я бы сказал, что в этой стране ее пальцем не тронут, — сказал Гулидиен, — но после поджога — поостерегусь. Немайн сильный боец, и меч у нее волшебный, но ведь и прежних богов убивали! Навалятся кучей, и запеть может не успеть… Опять же, сильные духом и песню перенесут.